Начерно - Е.Л. Зенгрим

Бывший шкуродер перехватывает копье как для атаки и исчезает позади.

– Куда?! – Радим сплевывает окурок. – Дурья башка, стоять!

Я тоже оборачиваюсь, чтобы увидеть Невкусного, замершего посреди горы изуродованных трупов. Меч его полуопущен, черный от крови, а сам он смотрит прямо на чудовище. Внимательно, не отрываясь, будто страшный ведьмин яд парализовал всё его тело. Чудовище-мать плоха. Один бок ее как-то сдулся и стал протекать, и она, припав на лапу, полулежит на берегу. Хотела сбежать, но не доползла? Заступилась за мужедетей, но не сдюжила?

– А знаешь, – озлобленно шипит Радим. Его, кажется, дико раздосадовало, что в бою случился перерыв, – некогда мне тут с тобой возиться. Застрелю, и дело с концом.

Я снова смотрю на псаря и замечаю, что желтые огоньки роятся у него за спиной. Переминаются, шуршат, но не рискуют напасть, как бы ждут удобного момента.

– А коли спросят, скажу, что рыпнулся, – улыбается он. Зубов у псаря не хватает, и слюна брызжет сквозь щербины. – Ты только не дергайся: не хочу курточку испортить.

– Барин, очнись! Чаго оторопел? – нервически причитает Габа. – Лады-лады! Сам тварюгу вскрою!

Я оглядываюсь снова – и округляю глаза. Кажется, время замедлилось.

Вот Габа делает шаг к чудовищу. Тяжеловесно переставляет ноги, меняет хват для меткого тычка. Мужик разевает рот в беззвучном кличе, и острие копья движется вперед и вверх, прямо к немигающему козлиному зрачку. Напряжение лопается чужими сухожилиями, фонтаном хлещет кровь.

И Габа, точно пьяный в стельку, валится в пруд.

Срублен одним ударом с разворота. Точным, хирургическим… Взмахом кабаньего клинка.

– Какого… – охает псарь.

И я, ошеломленный не меньше, вскидываю кулак с Цепью. Челюсть Радима хрустит, тренькает самострел, и щеку обжигает раскаленным железом. Радим падает на одно колено.

– Кулва! – Он сплевывает зубы в ладонь. Псарь смотрит на них с таким замешательством, словно и не подозревал об их существовании. Он переводит на меня взгляд, озверело ширит ноздри… И бросается вперед, широко раскинув руки. В правой ладони его тускло блестит шкуродерный нож.

Я отскакиваю в последний момент, и тот самым острием чиркает по куртке.

– Култку залко, – картавит Радим, ухмыльнувшись еще щербатей, чем прежде.

– Вали к своему дружку! – рявкаю я и замахиваюсь кулаком. Псарь не отпрыгивает, а кидается мне в ноги. Он думает, раз у него нож, кулак ему не страшен. Но Шенна в размахе соскальзывает с моей руки и тяжело, стальным хлыстом рубит Радима по спине, изогнувшись по собственному желанию. Псарь сдавленно охает и прыгает прочь. Его изгаженный сапог встает вровень с краем каменной площадки. А чуть дальше в трясине нерешительно роятся десятки желтых глаз.

– Цепотьку достал, Блуг? – Радим морщится, по-разбойничьи перекидывая нож из руки в руку. – Не помозет!

Оттолкнувшись от камней, он больше не прет напролом. Делает шаг вперед – и отскакивает в сторону. Я не шевелюсь. Тогда он повторяет движения – и я, блефуя, тоже отступаю вбок. Руки мои раскинуты в стороны, положение шаткое… Идеальный момент, чтобы заколоть доверчивого Бруга ударом под грудь.

Тогда Радим меняет направление – и делает выпад вперед. На рябой морде сияет победный оскал. Но держится он недолго: Шенна, свернувшись змеей в ладони, выстреливает ему в лицо. Вскрикнув, псарь отступает назад и вновь касается сапогом края площадки.

– Х-х-хана тебе! – бешено шипит он, размазывая по щеке вытекающий глаз.

И я быстро, наотмашь луплю его Цепью. Радим сгибается пополам, оступается – и падает в болотную жижу.

– Нет, выродок, – зло хмыкаю я, – это тебе хана.

Радим поднимает взгляд, страшно выпучив единственный уцелевший глаз. Он рычит от мучительной боли, но кое-как встает на четвереньки. Губы его трясутся, пустая глазница истекает кровью, однако Радим всё не сдается. И резко, с каким-то волчьим отчаянием выдергивает из грязи нож, не замечая, что творится позади.

– Хлен те…

Лавина шрюпов накрывает псаря с головой. Человеческий вопль тонет в гомоне живой желтоглазой массы. А когда лавина разбивается о мертвое тело и струится прочь, уже не веришь, что это пятно когда-то умело играть в кости. Теперь это мясная каша, свежее удобрение для неприхотливой болотной зелени.

Меня всего колотит. Пальцы по привычке тянутся в карман, за цвейтопамом. Но пачка пуста, и руки цепенеют в одном положении. Я – поломанный манекен Бруга. Шагоход, у которого пусто в бальзамнике.

* * *

Ночная тишь стрекочет сверчками, поет осмелевшими лягушатами. В пруду лениво плавает нечто мешковатое. У мешковатого нечто нет головы.

– Она показала мне моего мальчика. – Голос Невкусного бесцветен и слаб. – Дала увидеть, как всё было. Пообещала, что мы будем вместе.

Края пореза на щеке стянуло, и теперь мне трудно говорить.

– Это ведь иллюзия. – Слова здесь излишни, но рвутся наружу. – Просто картинка в твоей, Невкусный, голове.

– Игнатом меня зови. – Егерь отворачивает лицо и замолкает. – Я начал его забывать, понимаешь? Думал, если искать постоянно, жить в Крайнем… Но память – подлая стерва.

– Понимаю, пса крев, – отвечаю я, думая о Косте. Теперь Игнат кажется мне отражением: тем, кем стал бы Бруг, если б Шенна не подновляла ему память. Человеком без будущего. Призраком, живущим воспоминаниями.

– Почему… – спрашиваю вдруг. – Как с Лешко это случилось?

– Я смалодушничал, – сдавленно признается Игнат, избегая моего взгляда. – Соврал, что мама теперь живет в лучшем месте. Что, когда он подрастет, мы поедем к ней и будем снова жить втроем. Ляпнул еще: «Далеко-далеко за болотами». – Егерь кусает губы. – Он был храбрым мальчишкой, но как объяснишь, что мамку респы забрали? Что забили ей… гвоздь?

Со дна бассейна поднимаются пузыри. Где-то там древнее чудовище зализывает раны, пока смертные болтают о своих мимолетных жизнях. Для нее мы мотыльки-однодневки, яркие, но скоротечные.

– Шрюпова Мама пообещала найти парней в моих воспоминаниях, – говорит Игнат куда-то в сторону. – Я дам ей меня прочитать, и тогда Габа будет здесь, с нами. И Радим тоже.

Только вот никакие видения их не вернут. Просто очередная уступка, сделка с совестью.

– Она обещала и мне кое-что, дружище, – признаюсь я. – Показать, где видела одного человека. Ты можешь ее как-то… позвать?

Игнат отрицательно качает головой.

– Я сильно ее порубил. И появится она, думается, нескоро. – Он вонзает здоровенный меч меж каменными плитами, поросшими мхом. – Я тоже хочу увидеть сынишку, страсть как хочу… Но Мама слаба, я почти не слышу ее голоса. – Игнат с какой-то почти одержимой надеждой заглядывает мне в глаза. – А ты слышишь, брат?

«Мы не покажем тебе ее, – рваные фразы простреливают голову насквозь. – Не сейчас. Нельзя. Сожаление. Но ты