Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Дружище, объясни тогда старине Бругу, – вставляю я, отвлекая внимание от Табиты, сжавшей зубы до скрипа. – Не пойму задумки: нас же всего пятеро.

– В том-то и дело, кум Шваржаг, – выдыхает Билхарт, чуть смягчившись. – Конечно, братству ничего не стоит взять депо в щипцы и размазать калековцев по стенам… Но как тогда вы, хремовцы, сможете доказать, что усвоили урок? Я хочу увидеть подчинение, етить! – Он улыбается в бородку. – Да и не к лицу братьям пачкать плащи, возясь в подвале… Думаю, мы с этим вопросом покончили, кум? Отлично, етить. Ульберт, продолжай.

– Ваше благородие, как вы мудро задумали, – продолжает подлизываться Ульберт, – цеху Хрема представится честь нанести первый удар со стороны складского тоннеля. Раньше там ходил монорельс с масел-цистернами для…

– Ульберт, не тяни беса за яйца, етить. – Билхарт присасывается к цигаре, махнув рукой.

– Так точно, вашродие. – Белый брат не подает вида, однако бровь его еле заметно дергается. – Дверь на туннеле срезана, заслонов быть не должно, но калековцы дежурят. По одному, реже по двое.

«Одним-то ты поужинаешь, Бруг-Бружок, – протяжно зевнув, просыпается куртка. – А второй пойдет на диетическую закуску! Мясной перекус настоящего таборянина, да-а-а…»

Во лбу начинает зудеть. И не так, как раньше, а будто колонна муравьев проедает себе тропинку сквозь череп. Или так, словно кожу содрали наждаком и теперь она чешется, чешется, чешется, пытаясь отрасти заново. Цвейтопам отпускает. Это плохо…

– Таким образом, вашродие, мы рассчитываем… – не унимается Ульберт. Но я его не слушаю. Потому что всё пространство в голове занимает куртка с ее извечным, бесящим, но таким родным науськиванием.

«Вот бы было зашибись обратиться здесь и сейчас, а, Бружище? Разве не хочешь?!»

Ни черта не зашибись. Цех Хрема ни в чем не виноват, тупая ты косуха.

«Случайные жертвы, м-м-м. Как сладко, пьяняще звучит! Как абсент с маковым порошком, братуха. Или как абсент с двойной, сука, дозой порошка!»

А может, лучше заглушить тебя двойной дозой цвейтопама? Что, это тебе не по вкусу?

«У-у-ух! Такой грубый, что у меня вся подкладка вспотела! – взвизгивает куртка. – Без риска нет азарта! Вот и глянем, сколько человечишек выживет, давай? Давай!»

Время азарта прошло, подруга. Сейчас надо уладить с делами, а после – идти по следу Косты. И желательно больше ни сворачивать, ни оступаться.

«Я-то всегда на твоей стороне, братуха. Но это ты с собой споришь, с самим законом природы, мать моя зоброва шкура! Кто сильнее, у того и хрен самый мужицкий!»

Надо отвлечься. Просто отвлечься. Думай о чем-нибудь отстраненном, например о котятах.

«Так покажи всем, у кого самый мужицкий! Прямо сейчас!»

Котята, котятоньки, котятки. Маленькие, до земляничных соплей пушистые котятки…

«Бружище, ты слышишь вообще?!»

– Всё ясно, кум Шваржаг? – лязгает в унисон.

– Яснее некуда, – машинально отвечаю я, поднимая глаза.

– Вот и славно. Головой отвечаете, етить. – Билхарт принимает из рук Збынека золотые ножнички и одним движением отсекает кончик цигары с таким выражением лица, словно рубит чью-то непокорную шею. – Итак, господа хремовцы, у вас полчаса на подготовку, и мы приступаем. Надеюсь, вашего крысиного ума хватило на то, чтобы прихватить свой цеховой хлам заранее? Хотя бы сменные панталоны взяли? А то ведь пригодятся, етить!

Кибельпотт на прощание взмахивает шляпой. Ульберт церемонно сворачивает карту и план, смахнув обрезок цигары на пол. И только он зажимает бумаги под мышкой, на стол ложится покусанный медный грош.

– У нас в Бехровии хорошим шалавам принято доплачивать, – кряхтит Збынек, изобразив гримасу отвращения. – Только ж вы и с этим, собака, не справитесь.

Збынек бьет по грошу пальцем, и тот укатывается прочь. Но прежде чем белый брат успевает отнять руку, я замечаю свежую рану на тыльной стороне его ладони. «Обыскать», – сочатся сукровицей бугристые буквы, выжженные на коже.

– Гляжу, кум Кибельпотт держит свое слово, – с темным удовольствием хмыкаю я, почесав лоб. – Больно было?

Збынек гневно выпячивает нижнюю челюсть, но ожог всё же прячет под перчаткой. Не то от стыда, не то от меткости моего укола, попавшего в самую его белобратскую гордость.

– Скоро на себе узнаешь, пес, – цедит он, прежде чем уйти.

Когда стук подкованных сапог теряется в пьяном шуме первого этажа, Табита закидывает ноги на стол. Лих, облегченно выдохнув, расстегивает верхнюю пуговицу жакета, а Строжка принимается протирать запотевшие очки.

– Вот же гамоново семя, – очень тихо ругается Табита, чтобы не лопнул шов на щеке. – Как бы то ни было, сегодня нам придется играть свои роли, хотим мы этого или нет. Выдвигаемся, ага?

– Дык, того-этого, нам токмо остается инстурменты из шагохода дочкиного вынесть, а там и на площадку пойдем-то, – на языке оборванных проводов подтверждает старик.

– Ну, типа еще Хорху с Вилкой подберем, да? – Лих разминает затекшую поясницу. – Курва, ну и любят эти белозадые языком молоть! Если б не страх по лицу получить, я б закемарил уже…

– Да погодите вы! – прерываю я коллег по цеху, мотнув головой. – Есть еще одна проблема.

– Куда уж больше, сынок? – слабо посмеивается Табита, почти не шевеля лицом. – Давай уж, выкладывай. Столько дряни выхлебали, что это авось и не заметим, ага.

– Да дядька Бруг опять про свою подружку. – Лих скрещивает руки, закатив глаза. – Уже все уши мне прожуж…

– Я обращусь, – выпаливаю я, пытаясь перекричать нарастающее хихиканье куртки. – Сегодня.

Во лбу нестерпимо чешется.

* * *

Строжка идет впереди, а я за ним. Старик одет в свой габардиновый плащ, который чуть слышно шуршит, когда трется о потрепанный фрак. На улице темно и тихо. Добавь на небо зарницу, и будет настоящая воробьиная ночь, холодная, безмолвная и прозрачная, как витраж.

– Дед, ты как? – спрашиваю я полушепотом, поравнявшись со Строжкой. – Готов?

– А чего бы и нет, братец Бруг, – косо улыбается старик, отражая очками редкие звезды. – Уж не настолько-то я стар, чтоб трястись. Есть еще бальзам в бальзамнике, того-этого…

Впереди уже чернеет зев масел-тоннеля. Узкий и обветшалый, он, кажется, кишкой уходит в самые недра земли, чтобы открыться в бездонную яму. Я оглядываюсь назад, на старый, будто оскальпированный насосный домик, укрывшийся в зарослях дикого чубушника. Где-то там ждут своего часа хремовцы. Ну, кроме Хорхи. Этот боров и в домике не поместится.

– А ну стой, – раздается впереди. Из непроглядной утробы туннеля вылетают два красных светлячка – огоньки зажженных сигарет. – Кто идет?

– А кто спрашивает, дружище? – подаю голос я, тут же остановившись. Пусть уж сами подойдут, раз так интересно. – Не видно ни черта. Ты кто вообще?

Огоньки уже совсем близко. Чиркает колесико фонаря в чьей-то грязной ладони, и рыжий свет