Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Не уйдешь! – шипит баба, утирая лицо от брызг. Кровь побратима забивается в складки шрама, делая ее еще безобразнее. – Ссыкун!

Пользуясь моментом, рослый калековец молча бьет со спины, но слишком громко пыхтит.

– Подло, курва! – впервые подает голос Лих, зло надув губы.

Он срывает винный плащ и в развороте, орудуя им как щитом, кидает наперерез палашу. Тяжелый, обшитый монетами в несколько рядов плащ уводит клинок от траектории. Калековец теперь открыт, его тянет вслед за палашом… но разворот Лиха уже подходит к концу. Свист шпаги, нечеловеческий вой. Сираль отрубает руки по локоть, багрянец хлещет фонтаном. Калековец падает, плачет в истерике, прижимая к тулову культи, словно большой недоразвитый младенец. И в этот момент раздается новый свист стали, но Сираль не поспевает. Влекомая странным взмахом сабли, женщина наваливается на Лиха, сбивает его с ног… и погребает под собой в куче мертвых тел.

– Пацан! – только и могу выкрикнуть я, перемахивая через вагонетку.

– Лих! – тонко, чуть не плача, режет слух Вилка.

Женщина со шрамом медленно поднимается… и падает рядом, перевернувшись на лопатки.

– Да всё с ним в порядке, гамон. – Голос Табиты еле заметно дрожит. От напряжения ли, от испуга? – Фух, повезло вам, сынки, что мастер рядом.

– Каналья! – раздосадованно восклицает Лих и садится в братской могиле. – Ну я же просил не помогать! Я и сам мог…

Только теперь я замечаю, что голова калековки расколота на две половины топориком Табиты, так и оставшимся торчать там, между двумя широко открытыми глазами.

– Меткий бросок, подруга. – Расстегнув куртку, я прислоняюсь к вагонетке. – Я даже не заметил…

– Знаю, сынок. Не всё ж молодым бахвалиться!

На Лиха, как коршун на гусенка, пикирует Вилка. Она в сердцах одаривает его тумаками, через раз добавляя еще и по пинку.

– Ну что, натанцевался?! – шипит она, отсыпая в копилочку синяков Лиха еще и еще. – Надуэлился?! Убожество! Ну, я тебе покажу! Я твоя сестра, так я тебя и убью!

– Ай! Вилка, перестань! – жалобно умоляет он, спасая кудрявую голову от острых кулаков и мягких туфель. – Лучше скажите, сколько… Ай! Сколько я убил?

– Если вычесть истеричку, то пятерых, – кряхтит Табита, обезглавив рослого его же палашом. – Этот тоже еще дышал. Так что запишите на мой счет, ага.

– Так нечестно! – возмущается Лих. – Это ж я его… Вилка, ну перестань! Пожалуйста!

В мыслях моих пульсирует. Я лучше вижу в темноте: различаю каждую каплю крови, каждый порез, каждую жилку и сосуд на обрубках калековцев. Слух обостряется, и теперь различима далекая сутолока в подвалах. Кто-то лязгает засовами, бранится, гремит оружием, с железным грохотом напяливает броню… Как же оглушительно гулко бьется сердце Вилки, перегоняя горячую, как сбитень, кровь. И такую же сладкую.

Позвонки принимаются похрустывать, вытягиваясь. Язык пухнет во рту, наливаясь нечестивым соком. В животе крутит, но впервые не от упоения или приятного трепета перед скорой охотой. Бруг, неужели ты волнуешься? Боишься, что не удержишься? Ага, прикипел все-таки к ним, слабак…

Так, думай о котятах. Котята, котятки, котятоньки, котятульки…

«Не надо бороться, Бружочек, – воркует куртка, облизываясь кончиками шнуровки. – Я с тобой! Твой, сука, братуха навеки! Остальные – мяско. Теплые, мягкие… как котятки!»

– Извините, что отвлекаю, – нервически смеюсь я, зажимая пунцовую полоску на лбу, – но, кажется, началось.

* * *

Я снова улыбаюсь, и улыбка моя вертикальна.

Облизываю мясистым языком бесконечные ряды зубов. Один отколот. Непр-р-риятно. Это девка сделала. Да-да, я помню, всё помню. Тощенькая, но сладкая, как молочный ягненочек. Она где-то там… Слыш-ш-шу ее колотящееся сердечко за вагонеткой. Нет, не пролезть. Завалили нору, испугались меня.

Там много сердец побольше. Одно молодое, другое старое, третье – как спиртом пропитано, горчит вискарно, фу… И четвертое, совсем жирное, как у дикого зобра. Им можно объесться, но Нечистый не знает насыщения.

Нечистый – сам голод. Тысячелетний, неутолимый голод до забав.

Нет, нет, нет. Нет времени, нужно рваться дальше. Мое время так коротко, а жажда так велика, что нельзя стоять на месте.

Мне нравится эта нора. Обескур-р-раживающе темная нора! Меня называют Хорем Ночи – надрываясь, вопя от ужаса, – и в норе мне самое место. Я ползу по полу, а теперь погляди: потолок – это пол! Как впору хвататься лапами за рваные трубы, проминать когтями мягкий металл. Цепь послушно гладит по меху. Серебристый блеск на смолистом.

Эти пещеры – мои охотничьи угодья, а я – их единственный охотник.

Ощущ-щ-щаю, как роятся человечки за углом. Крадусь на своих четырех поверху, изгибая длинную спину. Вот они! Мое счастливое неразумное стадо, что пахнет дешевой выпивкой, грязными помыслами, потом и страхом.

Сгрудились внизу за какими-то баррикадами, ворчат, налаживают свои цилиндры… Я помню, что это. Маслобой. Отвр-р-ратительно невежливая игрушка, оставившая на смолистом брюхе уродскую проплешину. Давайте! Переговаривайтесь, бойтесь, прижимайте к груди свои маслобои, пока можете. Проверяйте пряжки на броне сколько влезет, тем интереснее будет выковыривать из этих жестянок потроха.

По вашим норам пройдет Хорь Ночи, ведь ваши норы – его новое логово. И кровавый урожай он снимет… сейчас!

Смолистым сгустком я стекаю вниз, мягко приземляюсь на лапы. Теперь пол – снова пол!

– Поглядите! – кричу я, требуя восхищения. – Вот я каков!

Шучу. С недавних пор у меня нет губ. Мои слова разносятся по норе вибрирующим, потусторонним, дьявольским воем, от которого кровь стынет в жилах. Выбитый из чьих-то рук маслобой катится прочь, лысая головка лопается в пасти спелой сливой.

– Скр-р-рщ-щ-щи-их! – отвечают мне слева знакомым до боли звуком. Масло. Как невеж-ж-жливо!

Я обращаюсь в крошечный комочек Нечистого, выставив перед собой безголовую тушку. Масло струей влетает в броню, брызжет в стороны кислотным дождем. Человечки кричат, вытирают руки о штаны – и масло слезает вместе с кожей, прожигает одежду, вскипая на бедрах. Пахнет жареным мясом – с ненавистной кислинкой, портящей весь вкус.

Но есть мне незачем, а вот наиграюсь вдоволь. Скакнув через дымящуюся лужу, нанизываю маслобойца на лапу. Смотрите: я наручная куколка-маслобоец! Вам нравится, как потешно я дрыгаюсь на лапе Нечистого? А как меня выворачивают наизнанку, протягивая сквозь железный нагрудник? Нет? Ну что ж.

У некоторых глаза уже вытекли от гадкого маслица. Но те, кто еще может смотреть, продолжают противиться. Свист! Другой, третий! Стальные шершни впиваются мне в брюхо и торчат теперь глупыми зубочистками. С такими дрянными кисточками на концах, как на ушах рыси… Кровь моя ртутью капает на пол.

Гр-р-рубо. Мы же только начали играть!

Человеки с ужасом наблюдают, как божественная плоть выталкивает бельты наружу и наконец выплевывает стальные наконечники, словно