Начерно - Е.Л. Зенгрим

class="a">[14] с прорезью в форме вилки Двуединого… Да даже булава-шестопер, которую он ласково вытирает от чьих-то мозгов батистовым платочком, – всё словно отлито из золота. Черт, да если продать этот доспех, хватит и на поместье на берегу Спорного моря, и на то, чтобы весь остаток жизни смаковать лучшие вина Аргалии из хрустального бокала.

– Ох-ох-ох, господа хремовцы, не представляю, что вы там учинили в подвалах… но вся эта шантрапа здорово обделалась. – Билхарт обводит булавой груду переломанных тел, сваленных в кучу у самого масел-вагона. – Половина этой грязи к нам чуть не целоваться полезла, етить! «Там страховидло», мол! «Бес ребят косит», видите ли! – Он лязгающе посмеивается, пока с видом крайнего умиротворения разглядывает трупы, выкрученные в нелепых позах. В таких, в какие целые кости никогда не согнутся. – Не хотите поделиться со своими благодетелями, что ж там такое приключилось внизу? Не слышу, етить!

Мы с хремовцами переглядываемся, но ничего путного в голову не лезет.

– Мы… – начинает Строжка, тут же поперхнувшись. – Дык, того-этого…

– Ладно, заткнись, старик, – елейным голосом перебивает Билхарт, бросив булаву на пол масел-вагона. – Буду думать, вы раздели замарашку Таби догола и погнали ее на калековцев. Тут бы и строй центварских зилотов дрогнул, етить!

Табита пропускает укол мимо ушей, закусив губу. Вилка утыкает взгляд в пол, но я вижу, как исказилось ее лицо.

– Итак, многие сами сдались, изволите поверить? Только вот мы не рысари какие-нибудь, етить, мы тут не пленных в полон уводить заявились… – Многозначительно подняв палец в плотной рукавице, Билхарт возводит очи горе́. – Мы пришли за отмщением. И оно свершилось, господа хремовцы! Конечно, по закону это сомнительно, а морально и вовсе покажется кому-то отвратительным… – Он насмешливо вздыхает, вынимая из кармана цигару. – Но лично я получил чертовское удовольствие, етить. Уверен, Двуединый простит мне эту слабость.

Что-то слишком часто ты стал давать слабину, старина Билли… Не ровен час, твой обожаемый Двуединый, если он существует, повернется к тебе священной задницей. И уж тогда, пса крев, я буду рядом, чтобы посмеяться прямо в твою холеную харю.

– Ладно, что-то я разболтался, – ухмыляется Билхарт, запалив цигару. – Это от хорошего настроения, етить. Вильхельм улыбается нам с небес, кум Шваржаг! – Кибельпотт в пугающем приступе благосклонности посылает мне облачко сизого дыма. – Вы знаете, кум Шваржаг, где это мы беседуем?

– В масел-депо, кум Кибельпотт, – я с трудом сдерживаюсь, чтобы не зевнуть, – нет?

– А вот и нет, етить. – Билхарт цокает языком, почесав щеку пожеванным кончиком цигары. – Зачем в депо эти здоровые, как свинушья мамка-свиноматка, котлы, а? Харчи для всей калековской клики варить?

Я не могу ответить на его вопрос. Да, в общем-то, у меня и сил на то нет… Но Билхарт, похоже, принимает мое молчание за мучительный мыслительный процесс и покровительственно приоткрывает для меня завесу тайны.

– Сегодня мы сорвали жирный барыш, кум Шваржаг, – лязгает он мягче, чем обычно, как будто его чугунные голосовые связки наконец-то щедро сбрызнули из масленки. – В этих котлах варилась сраная наркота. Сладкая падь, или же слядь, как ее называют торчки. Дешевая, убойная, подсядешь на нее – и уже не слезешь, пока под себя ходить не начнешь. Позорная и вместе с тем самая гениальная формула, чтобы портить бехровскую молодежь. И два десятка чанов этой отборной наркоты сгорят здесь ко всем бесам, етить. – Билхарт довольно скрещивает ноги, обведя цигарой масел-депо. – Выходит, Белое братство оказало нашему городу неоценимую услугу. Бехровия станет чище, етить, и опять благодаря нам!

Снова, как и тогда в «Усах бедного Генриха», Билхарт Кибельпотт щелкает ножничками по цигаре, и еще тлеющий обрубок валится вниз, пропадая меж обезображенными телами.

– Всё, хватит на сегодня, етить. – К Кибельпотту внезапно возвращается его прежний презрительно-высокомерный тон, как будто вся его приторная учтивость была заключена в обрубке цигары. Даже края его рта загибаются книзу. – Можете проваливать к своему никчемному Хрему туда, откуда вылезли, в сраное Прибехровье. Уже скоро вам вновь придется откопаться из нечистот на свет божий: в городе еще хватает грязной работенки. Но не раньше, чем мы разрешим. А пока… – Билхарт делает вид, что снимает невидимую шляпу. – Живите свою жалкую жизнь. И радуйтесь, что выиграли пару деньков сверху.

* * *

Усталость потихоньку отступает, когда я делаю новый глоток горячего гешира. Кружка приятно греет озябшие руки, внутри растекается, нарастая, бодрящее тепло.

– Не возражаешь, если мастер подбавит градуса, сынок? – Табита, сидящая напротив, откупоривает бутылку моровского бренди. Я согласно киваю. – Во, моя школа. – Она улыбается, и медный оттенок алкоголя чуть скрашивает безрадостный зеленовато-бурый цвет гешира. – По мне, так всё, что не пьянит, от воды не отличается. После тяжелого дня мало горло промочить – надо, чтоб и в башке помягчело.

– Дык таким манером оно и спиться недолго, – пожевав губами над чашкой травяного отвара, озабоченно косится Строжка. – Ох, не жалеете-то вы свои гуморы, молодежь…

– Кто с головой дружит, не сопьется. – Табита гоняет бренди во рту, отпив из коренастого бокала с толстой ножкой. – А жизнь гамоново коротка, чтобы быть трезвой.

– Оттого-то и коротка, коли спиртом злоупотреблять. – Старик неодобрительно сводит седые брови. – Я вот сколько на энтом свете живу? А оттого, Таби, что за всю жизнь ни капли…

К островато-горькому вкусу гешира добавилась терпкость. Не могу сказать, что пить его стало намного приятнее, да и бес с ним. Главное здесь – эффект легкого расслабления, который укладывает твои мысли в мягкую колыбельку, а губы трогает слабой улыбкой.

– Дед, дружище, можешь ответить на один вопрос? – обращаюсь к Строжке, осадив его на полуслове.

– Отчего ж нет, братец Бруг… – Он, сняв очки, опускает их на пахнущую лекарствами тряпочку и часто-часто моргает выцветшими глазами. – Дык спрашивай, коль то в моей компетенции. Чем смогу помогу.

– Я не вчера стал оборачиваться. И каждый раз, год за годом, это случалось одинаково. – Не знаю, как лучше подобраться к вопросу. – Я даже думал, что бес рассосался во мне и от него остался лишь полезный трюк…

– Опасный трюк, сынок, – качает головой Табита, сжав губы.

– Да, но не в этом соль, пса крев, – выдыхаю я. – Соль в том, что только в Бехровии я стал слышать голос: ненастоящий, он звучит лишь в моей голове. И что-то мне подсказывает, что голос этот – того самого беса. Впрочем, дед знает, почем зря рассказывать… Короче, почему сейчас? Какого черта он молчал все эти годы?

– Прости старого, братец Бруг, но однозначного-то ответа у меня не имеется. – Строжка пристально всматривается в чашку, словно на дне ее, под желтоватой толщей отвара, могла притаиться