Начерно - Е.Л. Зенгрим

разгадка. – В истории не бывало таких случаев, но… Коль больной рассудок притягивает бесов, токмо ли в одну сторону оно так работает? Быть может, тогда и гость из Эфира, поселившись в здоровом сосуде, способен расшатывать психику?

– Хочешь сказать, я псих? – фыркаю, исподлобья глянув на Строжку с Табитой. – Нет-нет, Бруг рассудителен и здоров дьявольски. Уж я бы заметил, пса крев!

Я вспоминаю Катаржину Клаугет, которая до самого конца была уверена в своей адекватности, и на душе становится погано.

– Никто не собирается сдавать тебя в Башню Дураков, сынок. – Табита кладет руку на стол, как бы в подтверждение своих слов. – Строжка, это всё?

– Ох, нет, ты неверно истолковал, братец Бруг! – Старик взволнованно шарит взглядом по чашке, испугавшись своих поспешных выводов. – Энто токмо один из вероятных вариантов… Быть может, твоя одержимость протекала бессимптомно, поскольку твоя, кхем, психосхема таборянина имеет к бесам некое сродство. – Строжка кивает сам себе. – Известно, что в Сумеречных пустошах водятся жабы, ядовитых жуков поедающие. И дык жабы энти сами случаются ядовиты, коли многих жуков потребят. Вестимо, это токмо догадки… Но коли предположить, что ритуальная охота на одержимых, или «заложных», по-вашенски, вносит коррективы в психосхему таборян… И делает энто на протяжении многих поколений…

– То все таборяне как жабы, только жрут бесов? – недоверчиво приподнимаю бровь.

– Ну-у-у… – протягивает Строжка. – Упрощенно оно как-то так. То бишь гуморы твои, братец Бруг, с рождения приспособлены, чтоб беса сдерживать. Эх, какая бы вышла тема научной работы…

– Вот так штука получается, гамон. – Табита со стуком опускает бокал. – Нам бы в Бехровию десяток таборян прислать, ага. Боюсь только, тогда мы без работы останемся.

– Не выйдет, подруга, – качаю я головой. – Таборяне не могут покинуть Глушоту.

– Знаю, знаю… Но ты не говорил почему.

– Тоска заедает до смерти, – невесело усмехаюсь я. – И чем дальше от Глушоты, тем сильнее грызет. У нас даже легенда про то есть – о десятом таборе.

– И как, может, поделишься, сынок?

– Да, братец Бруг, было бы полезно узнать. – Строжка суетливо вынимает записную книжечку и слюнявит огрызок карандаша. – Из личного интересу, так сказать…

– Расскажу, если в моей кружке появится бренди. – Я недвусмысленно подвигаю пустую кружку из-под гешира Табите.

– До́роги твои истории, сынок, – ворчит она, но медный алкоголь всё же наполняет кружку до краев. – Ну, приступай, гамонов ты сказитель!

– Всегда бы так. – Я прячу улыбку в глотке моровского бренди. – Когда по Глушоте еще бродило десять Великих Таборов, среди них самым сильным считали табор барона Йуда. Зобры его были на голову выше прочих, а бесов в горниле Гуляй-града томилось столько, что в тени его мог поместиться весь табор моего отца…

– Твой отец был бароном? – Табита чуть не давится спиртным, тут же рассмеявшись. – Выходит, господин Шваржаг у нас княжич, ага?

– Это уже другая история, подруга, – отмахиваюсь я, продолжая: – Табор Йуда топтал южаков по всей Сотне Крепостей, и всё им казалось мало. Но, как ни старались они перейти черту за ней, чтобы снять жатву с других стран, тоска по Глушоте понукала возвращаться назад. Наконец Йуд стал просто одержим идеей: решил пересечь черту во что бы то ни стало. Тогда он направил Гуляй-град прямо на юг, весь табор сковал цепями, а себя привязал к самой высокой печной трубе – чтоб никто не повернул табор назад, а сам он первым увидел девственные земли.

– Дык а дальше-то чего было? – Строжка перестает писать, дойдя до точки.

– Больше о десятом таборе никто не слышал. – Я пожимаю плечами. – Одни говорят, Йуд завел Гуляй-град в море, где тот и утонул. Другие – что таборяне с тоски отгрызли себе языки еще на самой границе, и их добили южаки. А третьи – что Гуляй-град спустя многие годы видели бороздящим Глушоту, вот только был он темен и безлюден. Мол, так и бродит бесцельно по лесам и лугам родины, как один гигантский склеп.

В кирхе повисает задумчивое молчание, и слышно только, как шуршит по бумаге карандаш Строжки.

– Хм, неожиданно толковая легенда, – вдруг выдает Табита, отхлебнув из бокала. – Вот что бывает, когда люди заходят со своими амбициями дальше положенного… – Мастер внезапно, будто осознав что-то важное, широко распахивает глаза. – Погоди-ка, сынок, а как же ты тогда досюда добрался?

– Долго рассказывать.

– Ай да гамон! – Отставив бокал, она тыкает в меня мозолистым пальцем. – Набрехал наивной Табите про тоску по родине, чтобы из моей бутылки налакаться, ага?

– Не хочешь – не верь. – Я скрещиваю руки на груди, откинувшись на спинку стула. – Кстати, на свой вопрос Бруг так и не получил ответа. Дед, и всё же: какого беса я слышу голос в Бехровии, если твоя психосхема должна этому мешать?

Строжка оказывается застигнут врасплох, и карандашный стержень предательски ломается о страницу.

– Дык того-этого, – тараторит старик, – могу предположить, то возрастное, братец Бруг. Со временем у всех нас, вестимо, новые болячки вскрываются, вот и твоя защита могла дать слабину…

– Вот так сразу в одночасье и ослабела? – фыркаю я. – Чушь какая-то.

– Или в Бехровии твоя психосхема вступила в конъюнкцию с неким катализатером, кхем. – Строжка выливает травяной отвар в блюдечко, несмотря на то что тот давно остыл. – Проще сказать, вступила в поле усилителя – чего-то или кого-то, непомерной психической силой обладающего… Но это всё глупости, братец, ты прости старого.

– Знаешь ли, этот вариант мне нравится больше, чем тот, где я слабею от старости…

– Пустое это, забудь! – неожиданно оживляется Строжка. – Ведь коли в городе нашелся бы усилитель такой силы, – он почему-то прыскает, точно сказал что-то смешное, – то все психоскопы свихнулись бы давно! А они нет, работают потихоньку. Дык и гремлины-то не лыком шиты: засекут такую психическую активность – моргнуть не успеешь.

– Понятно, – вздыхаю я. – Как обычно, вопросов у Бруга только прибавилось. Уже голова от них пухнет, пса крев. Осталось последнее, прежде чем я завалюсь спать и этот чудесный денек станет всего лишь вчера. Вы знаете, кто это?

Вынув из кармана куртки свернутый вчетверо лист, я разворачиваю его на столе. С него, заляпанного кровавыми отпечатками моих пальцев, смотрит Коста. Или Констансия, или Коринн – плевать. Главное, когда я найду эти угольно-бумажные глаза, они взглянут на меня как раньше. Заковав в янтарь. Утопив в озере сосновой канифоли.

Табита со Строжкой рассматривают плакат совсем недолго.

– Первый раз вижу, сынок. – Мастер возвращается к бокалу. – Я со многими в городе знакома, но не с ней. Да и Бехровия – не поселок, ага. У нас жителей больше, чем во всем Предгорье, и каждый день