Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Ах, господин дохтор, ничегошеньки от вас не утаить, – вздохнула мать. – Как же нету… Был у меня сыночек, Граммелем назвали. Он Гриммы помладше на пять годков, но волосики у обоих – что солнышко поцеловало. Только вот отняли у меня сына. – Она опять пощупала безобразную родинку. – Убили его.

Он слышал эту ложь каждый раз. И каждый раз она ранила его как в первый. Тупая сука. Всё не так. Ты придумала себе эту смерть, чтобы не любить сына.

– Вы ничего не путаете? – сдерживая волну ненависти, процедил Грам. – Может, всё было иначе?

– Да как же такое перепутать, господарь! – Беатриша посмеялась над ним, чуть задрав подбородок, почти как в детстве. – Какая ж из меня была бы мать, коль я б собственных детей не различала? Что из чрева вышло, с кровью, водой и муками, то вовек не забудешь. Вы, дохтор, человек вроде ученый, небось книжек умных не одну прочитали, а такие несуразности говорите… А я ведь мать! Грустно матери такое выслушивать.

Граммель почувствовал, как под мышками становится мокро и жарко, как испарина неприятной теплой улиткой ползет со лба к бровям. Ему хотелось наорать на мать. Выложить ей всю правду, высказать всё, что думает о ней. Но он не мог. Его ясно предупредили, что произойдет, если нарушить и без того хрупкое психическое равновесие.

– Кстати, а дочурка моя где? – опомнилась Беатриша Аннешволь. – У нее всё ладно?

Граммель затрясся. Мать не узнаёт его уже пятнадцать лет, зато сестра навеки коронована в ее памяти. Почему только сестра, если они так похожи? Разве в сукином сердце недостаточно места для них обоих?

– Гримма, девочка моя. – Старуха скомкала платье, что он ей выбрал. Обняла руками и принялась гладить, будто младенца. – Нет-нет, ты мамочку не могла забыть. Мамочка всегда тебя любила… Больше всех.

Пот заливал щеки, щипал между веками. Беззвучно выругавшись, Граммель зачесал назад взмокшие волосы.

– Ой, господарь дохтор. – Мать указала на него крючковатым пальцем. Во взгляде ее читалась брезгливость. – Какие-то у вас руки… некрасивые. Прямо упыриные, ужас какой!

Грам испуганно оглядел свои запястья. Жилистые и недвижные. Вытянутые, что упыриные клешни. Ему вдруг стало стыдно за них. Казалось, мать уже час отчитывала его за какую-то детскую проделку, как раньше. А чтобы добить вконец, поносила за руки, которых он не просил. Заставляла прятать врожденный недуг, дичиться его.

– Надо вам к дохтору сходить, – наставляла Беатриша. – У меня тут есть один, очень хороший. Он вам эти цырлы вправит, а то смотреть противно. Постойте… Разве вы не есть тот дохтор?

Граммель вскочил. Лицо горело.

– Я твой сын, безумная ты потаскуха! – вскричал он. Слюни брызгали на решетку. – Граммель! Как ты можешь меня не помнить?!

– Не дурачьте меня, мужчина. – Старуха насупила седые брови. – Я вас вообще не знаю!

– Нет, знаешь! – Он сжал стальные прутья до белых костяшек. – Ты родила меня! Ты дала мне имя! А потом забыла, мразь!

– Дохтор! – закричала старуха, оглядываясь по сторонам. – Позовите дохтора! Гримма, доченька, спаси маму!

– Гримма умерла!

Он позволил ненависти забрать себя, а та довольно согласилась. Грам впустил в мысли прошлое и греб по нему, пока не выдернул корень своих бед. И усилием психики запихнул в разум матери жуткое воспоминание.

Шумная весенняя ночь. Сырая комнатушка, кишащая клопами. Граммель, еще мальчишка, возится под кроватью, на которой мать раздвигает ноги перед клиентами. Ему четырнадцать. В свете треснутой масел-лампы он в сотый раз перечитывает разваливающийся томик «Алхимика». Грам знает эту книжку наизусть, хоть и не понимает половины слов. Страницы заляпаны жиром его пальцев, чернила смазаны от тысяч прикосновений, но он продолжает пожирать глазами мелкий шрифт. Он будет читать эту книжку, пока не найдет на свалке новую. Однако книги выбрасывают редко.

Кровать скрипит, когда мать ворочается во сне. На скрип отвлекается Гримма, сидящая на полу. Сестра заглядывает под кровать и, подмигнув ему, возвращается к маленькому битому зеркалу, лежащему в изгибе бедра. В ее руке щербатый гребешок, которым Гримма расчесывает золотые волосы. Она уже совсем взрослая, работает швеей. Но Граммель очень, до стука в ушах за нее боится. Боится, что нищета вынудит Гримму ложиться под мужчин за деньги.

Он часто отвлекается от «Алхимика». Украдкой косится на розовую пятку сестры, пялится на худой живот, дразнящий из-под линялой туники. А после, проклиная себя за постыдное желание, тупо глядит в книгу. Он пробегает строчки глазами, но смысл слов ускользает. Между буквами ему мерещится улыбчивое лицо сестры.

Вдруг Грам подскакивает от сочного треска и расшибает затылок о кровать. Свернувшись калачиком, он хочет захныкать, но ужас парализует его. Слышится мужская брань. Гримма вскакивает, роняя зеркальце, то разбивается. Осколки летят по доскам, и один, самый крупный, проскальзывает под кровать.

Он видит перед собой щиколотки матери, что села в постели… Но они тут же исчезают, вместе со звуком глухого удара.

– Гони гроши, Беатриша! – сипит чей-то голос. По доскам гремят гигантские башмаки.

– Уйди! – всхлипывает мать. – Твои дружки уж заходили! Ни монеты не…

Звук нового удара. Кровать снова скрипит.

– Гонишь, щель гнойная! Сама знаешь, как я зверею без мака!

– Да сам проверь! – Мать глотает слезы. – Хоть всё переверни, а нету!

– Ах так? Жмешься на дозу, да? – На досках пузырится желтоватый плевок. – Тогда я покажу тебе зверя, гнида…

– Я отдам! – молит его женщина. – Ночь пройдет, наскребу – и отдам, только не трогай дочь!

– Поздно, – гаркает незнакомец. Грам слышит зубодробительный удар о стену, а затем что-то, бывшее его матерью, продавливает кровать над головой.

Гримма, сваленная пощечиной, лежит ничком. Граммель хватает осколок зеркала, крепко сжав его в ладони. В руке режет, кровь обжигает кожу. Он хочет вылезти из-под кровати, чтобы воткнуть осколок этому торчку в живот и колоть, кромсать, рвать… но встречается со взглядом сестры. Обмякшая на полу, она подносит к разбитым губам палец. «Не надо», – просит она беззвучно, пока пелена слез заволакивает ее глаза. И Граммель послушно каменеет.

Превратившись в один сплошной булыжник отчаяния, он наблюдает, как с нее сдирают одежду. Как она, давясь рыданиями, безропотно встает на четвереньки, а мужик пристраивается сзади. С каждым толчком ее нагого, оскверненного тела Граммель каменеет всё сильнее. Шлепок о ягодицы, вырванный клок золотых волос, еще шлепок. Что-то очень важное и живое медленно умирает в мальчике.

Но по-настоящему оно умирает лишь потом. Когда мужик торжествующе взрыкивает, насадив на себя Гримму в последний раз. Когда сестра вымученно улыбается Граммелю искусанными губами… И лезвие ножа, быстрое, что отблеск солнца на