Начерно - Е.Л. Зенгрим

– …может запечатлеть и психику мертвых. Точнее, ее последнее вместилище.

Туман, прежде ходивший клубами, вдруг замирает, точно встревоженный кот. Теперь он плотный и становится всё гуще и гуще. Пока наконец не принимает форму человека, распластанного на ковре в неестественной позе прямо на разводе цвета мясных помоев.

– Это просто проекция, всего не покажет, – объясняет Зеэв, – зато не портится.

Туман не пахнет и не балует цветом. Проекция иерофантессы – полупрозрачная фигурка, будто дутая из голубого стекла с синими отливами. Фигурка, поломанная в руках и ногах, с немыслимо вывернутой шеей. После смерти мантия стала жрице в облипку: одеяние мокрой тряпкой растеклось по ковру, туго обтянув немолодое полное тело, и только пошло бурунами на груди, где чья-то звериная сила вмяла кости, и ребра, сколотые по краям, теперь дырявят иллюзорную ткань. Почти белые, они слабо светятся в сумраке кельи, как обломанные колонны сказочного ледяного дворца.

– Ну здравствуй, Гретхен, – хмурится Зеэв. – Ты всё не меняешься.

«У-у-у, – шепчет куртка, – посмотри-ка, Бружок, кое-кто с катушек слетел! Дуболом со жмуром болтает!»

Иерофантесса отвечает ему изумленно выпученными глазами. Ее лицо, под стать ребрам, светится в обрамлении жреческого куколя[16], украшенного камнями и зубчатой тиарой. Нос в темно-синей крови, рот открыт в последнем вопле – мольбы ли, страха ли… Но даже после смерти настоятельница сохранила черты благородного старения.

– Гретхен? – спрашиваю я Зеэва, в воспитательных целях зашнуровав куртку до ворота. – Знал ее, что ли?

– Многие ее знали, – спокойно отвечает Зеэв. Только сейчас замечаю, какие здоровенные у него мешки под глазами. И темные, что ежевичные обноски отца Людвига. – Наверное, это ее и сгубило. Нельзя одновременно служить Упавшему и печься о ком-то, кроме своей паствы. Славная женщина. Пыталась вытянуть упадников из ямы, в которую те сами себя и загнали. Выходила в свет, устраивала встречи, убеждала взять шефство над приютом Святого Лаццо – всё напрасно.

– А чего она ожидала, дружище? – фыркаю я. – Судя по хрычу Людвигу, упадникам не очень-то нужно постороннее внимание.

– Они купались во внимании, пока гремлины не выгнали их из башни. – Зеэв поджимает губы. – Сейчас мы зовем ее Глёдхенстагом, а еще век назад это был Кирхтумфалл, «шпиль-с-которого-падают». Упадники и так оказались не в восторге от своей высылки, а с приходом иерофанта Северина, когда к ним вконец прикипело клеймо опального культа, озлобились. А когда Северин двадцать лет назад самоубился в знак протеста, стали вовсе невыносимы. – Гигант мотает головой в сдержанном несогласии. – Как будто сотрудничать с Глёдхенстагом и церковью Двуединого хуже, чем лечь костьми из-за собственной гордости.

– Это очень занятно, большое спасибо тебе за историческую справку и всё такое… Но давай ближе к делу, дружище? – Я недоверчиво обхожу проекцию кругом. – Какого черта мы смотрим эту картинку? Когда следствие затягивается, принято труп в ледник складывать, пса крев.

– Упадники не дали, – говорит Зеэв. – У них тут свои законы. Хорошо, что вообще допустили сюда посторонних. Что до тела, то жрецы, по их вере, после смерти должны следовать примеру своего бога.

– Примеру Упавшего? – приподнимаю бровь. – Они уронили труп?

– Да. – Гигант морщится. – В Бездонный колодец, здесь, в подвалах. Северин тоже в него скакнул. Вряд ли этот колодец такой уж бездонный, но на всех упадников хватит. И на всех, кто придет после.

– Бьюсь об заклад, там уже вековой запас костей скопился, – усмехаюсь я. – Хватит на всех бехровских псов.

Зеэву отчего-то не смешно. Скучный он. Я подхожу ближе и сажусь на корточки, нависнув над проекцией. Моя смолистая борода почти касается раздробленных ребер Гретхен.

– Что-то мне подсказывает, немощные стариканы на такое не способны. – Я дую на обломок ребра, и он тает в воздухе, чтобы через секунду снова вырасти на том же месте. – Твой Людвиг еле-еле ноги ворочает, да и за весь вечер я здесь ни одного молодого послушника не увидел, сплошь старая ветошь в балахонах.

– Глаза тебя подводят. – Зеэв, огромный, как валун, присаживается рядом. От него разит дублеными шкурами и пивом. – Все эти старики от рождения сильные психики. Стоит Людвигу поднатужиться, и у тебя почки откажут. Но чтобы так, – Зеэв качает головой, – не в их стиле. Да и сама Гретхен была психичкой, каких поискать.

– Ее как будто медведь подрал, а на входной двери ни царапины. – Я свожу брови, а затем, оглядевшись, указываю на заколоченное окно. – Но если убийца влез по стене, то какого беса тело лежит ногами к коридору? Еще и на спине? Не похоже, что ее двигали.

– Коронер тоже так сказал, но его вежливо попросили не ворошить это дело. А потом заменили на другого, – гудит Зеэв, почесывая лысину. – Осколки витража видишь? Большая часть выпала на улицу. Ломали изнутри.

– Выходит, какая-то тварь зашла через парадный вход, любезно постучалась в келью, – морщусь я, – чтобы наделать здесь шума и сбежать через окно? Так себе версия выходит.

– То-то и оно.

– Ну что ж, дружище. – Я поднимаюсь на ноги и отряхиваю колени от пыли. – Выходит, какой-то неуравновешенный местный старикан, близкий к маразму, стал вдруг одержимым. Бес подчинил его аккурат в келье, Гретхен попала под горячую лапу, и он выпрыгнул наружу. Ну, всё? Думаю, дело можно закрыть, ведь Бруг – лучший цеховик на свете.

– Нет, не всё. – Зеэв ни капли не поражается моей сообразительности. – Такой выброс психики заметили бы. По архивам Глёдхенстага, в тот день ни один датчик в округе не зашкалил. А гремлины киновию плотно обложили приборами всех сортов, уж поверь.

– Ой, так уж ни один? – скалюсь я.

– Прошло много времени, – невозмутимо отрезает Зеэв. – Я не сидел сложа руки.

– Значит, это был полулюд. Свинуши достаточно крупные.

– Полулюдам в киновию путь заказан.

– Ну и черт с ним, – пожимаю плечами. – Приятно было вылезти из Прибехровья на один вечер, но на этом моя фантазия себя исчерпала. Расследование зашло в тупик, творческий кризис и всё такое. Дружище, где надо расписаться, чтобы дело закрыли за… сроком давности?

Доски жалобно стонут под тяжестью Зеэва, когда тот решает встать с корточек.

– Есть еще один вариант, – после короткой паузы объявляет он.

– Какой? – хмыкаю я. – Божественный гнев Упавшего?

– Упыри, – внезапно рубит Зеэв.

– Вот оно как. – Я упираю руки в бока. – Версию Бруга про одержимого ты отмел, а сам байки выдумываешь, дружище? Я много раз слышал, что упыри носу не высунут из Красного квартала. – Качаю головой. – Что-то невозможное брешешь.

– Не невозможнее одержимого упадника, – насупливается Зеэв.

– Но вариант с упырями ты до сих пор не проверил. – Я неуверенно усмехаюсь,