Начерно - Е.Л. Зенгрим

Агония сестры, тщетно зажимающей шею. Кровь бежит к нему, мчится под кровать, словно просит о помощи. Пачкает обложку «Алхимика». Тычется струями в порезанную ладонь. Его кровь мешается с ее. Гримма сучит ногами по окровавленным доскам, размазывая по ним красное. Золотые волосы липнут к полу, наливаясь багрянцем.

Когда звякает, застегиваясь, бляшка ремня, а гигантские башмаки уходят прочь, Граммель вылезает наружу. Поскальзывается на клейком полу, падает, ползет к сестре – и обнимает голое, еще теплое тело. Ему чудится, что она только поранилась и всё можно исправить: заштопать горло, как мамкины чулки, или скормить волшебных пилюль со страниц «Алхимика»… Он зовет сестру, целует губы, соленые от пота, крови и слез.

Но глаза сестры не видят его. И не увидят никогда.

– Не-е-ет! – Комнатушка взорвалась пронзительным воплем. – Гримма!

Граммеля увлек вихрь образов. Закрутил, придушив, и голова пошла кругом. И в тот же момент он вновь стоял перед палатой Беатриши Аннешволь. Скулы ломило от того, с какой силой он вжал их в прутья решетки.

– Только не моя девочка! Не может быть!

Грам еле успел отпрянуть, когда мать опрокинула табурет, и с ужасом понял: она меняется.

Старуха с трудом разогнулась, челюсти ее клацнули – и тут же обмякли. Вставные зубы горстью белых бусин рассыпались по плитке, и она проводила их удивленным взглядом. Но удивление было недолгим. Беатриша Аннешволь обернула к сыну голову.

Она еще напоминала прежнюю себя: пучок седых волос с черепаховым гребнем, блеклые глаза в месиве морщин, желтоватая кожа, натянувшаяся на острых скулах. Но ниже носа старухи теперь чавкал бесформенный мешок плоти, переходящий в раздутый, как у жабы, зоб на месте шеи. Мешок то надувался, то опадал в такт ровному дыханию матери. Внутри он казался шершавым от полчищ маленьких крючьев.

– Гр-рим-хла, – прохлюпала мать, сгорбившись диким зверем.

Граммель знал: однажды бес возьмет над ней верх, но не подозревал, что сам укажет тому путь наружу.

Одни профессора утверждали, что Беатриша обратится в кульмыху, как печально известная графиня Клаугет, мол, это форма блудниц. Другие – что станет псыжкой, потому как не утратила озорства юности. Но старая потаскуха провела всех.

– Ты не имела права сходить с ума, мама. – Он смахнул слезы. – Ты должна была держаться ради меня!

– Гр-рим-ма-а-а…

Беатриша согнулась в три погибели, и что-то в ней забурлило. А когда распрямилась вновь, ее зоб был большим, что свинушье брюхо.

Зловонная струя гноя излилась из ее пасти. Врезавшись в прутья решетки, жижа хлынула сквозь, прочертив всю прихожую до самого выхода. Граммель отскочил в последний момент, больно ударившись о стену.

Он не помнил, как выскочил в коридор, как дрожащими руками захлопнул дверь за собой. Он думал только о том, что впредь не сможет говорить с матерью. Ведь теперь Беатриша Аннешволь – одержимая типа «харкающий», или, как говорят дикари, «ихорник».

Сердце Граммеля бешено колотилось. В ушах стоял шум, а пальто стало дырявым от брызг едкого гноя.

– Господин Аннешволь, вы в порядке? – Зажимая нос рукавом мантии, подбежала санитарка Мазена. – Двуединый, что за запах…

Несло гнилью и дерьмом, но глаза Граммеля слезились не от смрада.

– Вам нужно срочно промыть лицо! – закудахтала Мазена.

– Передай начальству, жемчужная моя, – лицо санитарки расплывалось, – чтобы срезали матери эту… штуку. И в следующий раз приковали… кх-ха, покрепче.

Даже сквозь пленку на глазах он видел, как широко распахнут напомаженный рот девки. Но ему побоку. Он будет говорить с матерью, даже если она не сможет отвечать.

Глава 14

Прогулки под фонарями

Бруг. Кастрыч, 649 г. после Падения

В Двойной книге нет ответа, кто есть Отец Зла. Мы знаем, что его приход предсказан богами. Что явление его станет концом всего сущего – тоже. Но что он из себя представляет? Какую шкуру носит? Мы не можем быть уверены в замысле божьем, а можем лишь предполагать… Если вспомним, шесть веков назад произошло Падение: Двуединый в милости своей низверг Упавшего в наш мир, чтобы занять его место и править над нами великодушно и справедливо. А теперь подумайте: насколько темным должно быть божество, чтобы даже Двуединый, миролюбивый наш господин, отвернулся от него? И затем предайтесь размышлениям иного толка: не потворствуем ли мы злу, позволяя молиться Упавшему в нашей Бехровии? Доколе будем закрывать глаза на еретические речи упадников? Задумайтесь, верующие! И дайте ответ от всего сердца – перед самими собой и перед ликом Двуединого.

Понтифик Гелберт, первосвященник церкви Двуединого, отрывок из проповеди в соборе Бехровии

Ненавижу, сука, бюрократов.

Потому что вся их верхушка управления – искусственный конструкт, вспухший на спинах простых трудяг. Таких, как старина Бруг, например. Гремлины, конечно, плотно занимаются наукой: понаделали своих шагоходов, псикранов, психоскопов, прочего хлама, начинающегося на «пси» и «масел»… Наверное, во всем этом можно разглядеть великую пользу. Прогресс! Упрощение труда! Безопасность! «Будущее не за горами», как они любят говорить. «Будущее внутри гор», как им любят отвечать. Гремлины строят из себя терпимых человеколюбцев и борцов за равенство. Но прежде всего они чертовы бюрократы.

«Это ведь вы из цеха имени Хрема, этого божка скитальцев и отверженных? Ну, я про тот цех, в котором и десяти членов не наберется. Точно-точно. Вот, держите поручение. Нет, все серьезные контракты, где не нужно марать руки, ушли другим цехам: Белому братству, Горному цеху, клубу «Ветбехшахт»… Вам достался сущий пустяк – достать одержимого из компостной ямы в Подслонье, обезвредить, а после сопроводить в Башню Дураков».

А потом оказывается, что этот одержимый – гузнарь. Огромная задница на четырех паучьих лапах, которая копошилась в этой яме не один год, пока не перестала в ней помещаться. Гигантское распухшее гузно с зубастой дыркой на брюхе и безумной любовью к, мать его, поеданию бараньего дерьма – вот с чем приходится иметь дело.

И всем в Глёдхенстаге наплевать, что у тебя есть свои интересы. Что тебе кровь из носу надо отыскать Констансию. Что клал ты на эти цеховые дела. Что ненавидишь бюрократов.

Поэтому, схваченный за горло сделкой с Кибельпоттом, ты идешь и месишь гузнаря по пояс в навозе. Поэтому тащишь его на тросе за шагоходом через весь город. Чтобы уже у самых ворот жирный констебль, чуть не подавившись заварным пирожным, сказал тебе:

– Вообще-то, господин Шваржаг, одержимые этого типа подлежат немедленному убиению. Зачем сюда притащили?

И ты выкипаешь от злости.

А когда приходит новый