Начерно - Е.Л. Зенгрим

под гнетом душевных ран – и всё. Эфир проломит ее, а в образовавшуюся брешь проникнет бес. Все одержимые, вне зависимости от типа, появляются единственно так… Подобное заблуждение существовало ранее, пока наука не столкнулась с безумцами, что по собственной воле заключают договоры с бесами. Уступают тела в обмен на свершение мести.

Коломан Ларник, «Полная классификация одержимых»

Хотя многие считали его человеком сентиментальным, сам Граммель Аннешволь про себя так не думал. Этот его образ, сложившийся за годы кропотливого промысла, получился сам собой. Вычурное жеманство удачно наложилось на врожденную импульсивность, порой граничащую с ребячеством.

Добавь к этому вечно сияющие глаза и длинные волосы на имперский лад. Добавь очаровательную неряшливость в дорогущих нарядах, а еще расточительное меценатство – вот и готов романтический идеал! Восторги вокруг временами надоедали, но Граммель не торопился никого разубеждать. Весь этот прекрасный ореол позволял ему творить что угодно… Ну, почти. А если какая-то выходка и вылезала за рамки приличия, всегда выручал вовремя брошенный злотый.

Золото вообще любило его. Наверное, из-за золотых же волос. Ведь, как известно, подобное тянется к подобному.

Когда двери подъемника разъехались в стороны с противным треньканьем, Граммель спрятал руки в юбках кружевных манжет. О, эти руки, как же он их ненавидел… Негнущиеся жилистые запястья и пальцы, длинные и тонкие, что первые сосульки. Как и волосы цвета золота, их ему подарил папаша – заезжий торгаш из Льдечии, когда второй раз присунул его матери.

После первого раза появилась сестра Граммеля, но та унаследовала только волосы. А вот семя, из которого вылупился Грам, оказалось порченым. Наверное, ему просто не повезло, либо боги рассудили, что стыдиться собственных рук – удел исключительно мужчин. Но его сестре везло с рождения.

Сначала Грам завидовал ее безупречной красоте. Потом стал тайно желать ее, когда впервые застал мать с клиентом. Он и сейчас видел перед глазами их обшарпанную комнатушку, кровать с грязно-желтыми простынями… И прыщавую задницу мужика на фоне раскинутых ног матери. Тогда ему было лет десять. И с тех пор что-то мальчишески гнусное поселилось в Граме, заставляя его, сгорающего от стыда и страха, еженощно рукоблудить до боли в паху, пока он представлял плоскую грудь сестры.

Если б сестра пошла по стопам матери, Грам бы ее возненавидел. Но не пришлось.

Сощурившись от слепящей белизны коридора, Граммель покинул клеть подъемника и бодрым шагом двинулся вперед. Неестественно чистая плитка на стенах и выбеленный потолок резко контрастировали с соломенными циновками на полу, но Граммель не удивился. В Башне Дураков давно выяснили, что проще заменить циновки, изгаженные дерьмом и кровью, чем мусолить пол тряпкой.

Это ему еще в прошлом месяце рассказала новая санитарка. Она и сейчас встретила его заискивающей улыбкой, не успел он пройти и двадцати шагов.

– Господин Аннешволь! – Она округлила напомаженный рот. – Я уж испугалась, что вы не придете.

– Ах, столько дел, жемчужная моя. – Он подошел к молоденькой санитарке вплотную и беззастенчиво тронул брошку в декольте ее врачебной мантии. Брошь – слезинка из обыкновенной стали. Знак мелкой сошки, вынужденной работать с душевнобольными. Если бы Грам задушил ее здесь и сейчас, дело бы просто замяли: где она, а где он… – Видишь, до чего заработался? Даже опаздываю на встречу с самой прелестной узницей этой башни!

– Ужель вы обо мне, господин Аннешволь? – Она хлопнула ресницами, слипшимися от угольной мази. – Ради вашего внимания и выговор получить не страшно! А профессор ой как ругался на меня, что болтаю с вами без толку…

– Это невообразимо бестактно с его стороны, жемчужная моя. – Прошуршав пальцами под изысканным пальто цвета спелого лимона, он вложил монету в потную ладонь санитарки. – Это тебе, Мазена. Маленькая компенсация за чужую грубость.

– О Двуединый, целая крона. – Мазена воровато оглянулась, прежде чем спрятать монету в декольте. – Ваша щедрость не знает границ! Вы балуете меня, ваше благородие.

– Ты достойна куда большего, чем жалкое серебро. – Подойдя еще ближе, так, что его бедро уперлось ей в промежность, Граммель прошептал девице в самое ухо: – Может, мы сумеем подыскать такой красавице работу получше… Ну, потом.

Он ощущал ее сдавленное дыхание на своей шее, и гнусное мальчишеское чувство вновь воспряло у него в штанах. Да, он найдет этой дуре набитой подходящее местечко и лично проведет инструктаж… Шлюх много не бывает.

– Господин Аннешволь, я… Скоро обход…

Потная ладонь санитарки легла ему на пальто, но в этом жесте не было неприязни. А вот Граммелю захотелось сунуть кочергу в ее щелку при мысли, что на одежде останется мокрый след.

– Ну разумеется, Мазеночка. – Он отстранился сам, облизнув губы, плотоядно сощурил глаза. – Тебе еще нужно проводить меня до палаты. К сожалению, некоторые дела нельзя откладывать бесконечно…

Санитарка заткнула за ухо прядь волнистых волос, потупила взгляд. Потом кивнула и затрусила по коридору, дешево виляя задом. Граммель поспешил за ней, но на заигрывания внимания не обращал. Вульгарная, пошлая девка – в ней он видел свою мать. К счастью, в борделе Мазену перекуют по лекалам пристойного товара, научат торговать собой с большим изяществом.

Когда они миновали решетчатую калитку, коридор расширился. Справа замелькали узкие проходы, освещенные настенными фонарями, а слева – толстенные железные двери с масел-ставнями. Большинство ставен были, как всегда, опущены, но из одной лился тусклый свет.

Граммель почувствовал знакомое волнение. Он обожал эту дверь.

Мазена попыталась что-то вымолвить, когда он подскочил к двери, но не успела. Его лицо уже втиснулось в окошко, и стальные прутья приятно похолодили щеки. Грам чуть не ахнул от восхищения: «оно» всё еще жило внутри!

Нечто бесполое – не то парень-доходяга, не то истощенная девушка – нарезало круги по палате, и каждый раз темные босые стопы опускались ровно в тот след, что и минуту назад. Скованное специальной рубашкой, оно будто не имело рук: из тонюсенького свертка торчали лишь ноги-тростинки да бритая голова… Но какая это была голова!

Уродливая белая маска кожи, натянутая на череп. Черная дыра вечно раззявленного рта, струйка слюны, стекающая по запрокинутому подбородку к рубашке. Однако больше всего завораживал взгляд: будто на тебя смотрели два стеклянных шарика, запавших в синие котлованы глазниц. Их взор казался пустым и безучастным, но вместе с тем будто кричал от удивления. То был невинный испуг младенца, впервые узревшего мир.

Граммель всё разузнал про эту живую диковинку: одержимый мальчик топтал так свою палату уже третий год, совершенно безобидный, разве что царапал санитаров, когда те вставляли ему в