Начерно - Е.Л. Зенгрим

Однако стоило закрыть ставень на его двери, и мальчик принимался выть, тоскливо так, просяще. Звал на помощь словами какого-то несуществующего языка так жалобно, что его спасение вмиг становилось смыслом жизни для всех окружающих. Но никто не мчался к нему стремглав.

Потому что видели, вокруг чего нарезал круги мальчишка. То была огромная мясистая нашлепка на полу. Бледная и скользкая, она чуть дрожала, булькала изредка – и из самой середины ее выдвигались зубы, похожие на обломки костей. Рядом с ней влачилась жирная, осклизлая пуповина – и пропадала между ног пацана, теряясь в недрах длинной рубахи сумасшедшего.

Граммель разузнал, что это одержимый типа «молящийся», также именуемый дикарями Запада жалобницей. Тварь, способная разжалобить и людоеда, что насиловал и жрал карапузов на глазах их матерей. Сковать волю мольбами, подманить, а потом перемолоть с потрохами, когда одурманенная жертва станет искать конец «поводка» в самой пасти уродины.

Грам, влекомый извращенным порывом, крепко зажмурился. Очистил разум, напряг психику… и без труда очутился в голове жалобницы.

Он в который раз изумился, как пусто в ее мозгу: ни желаний, ни мыслей – ничего, как в мерзлой пустыне. Тогда он передвинул ножки-тростинки и кое-как обернулся к двери. Тело было как деревянное, и он не мог даже разогнуть шею. Весь он от коленей и до темени будто онемел, а рук не чувствовал вовсе.

Зато теперь мог четко разглядеть собственное лицо, вжатое в малюсенькое окошко. Гладко выбритое и напудренное, с высокими скулами и носом прямым, как у святых на витражах в соборе Двуединого. Граммель смотрел в свои закатившиеся глаза, любовался безукоризненно гладким лбом в короне золотых волос. Черт, как же он похож на свою сестру! Он даже брился по часу, чтобы отличаться от нее как можно меньше! А этот багрянец пухлых губ… У его сестры были точно такие же. Интересно, каково их целовать и получать поцелуи в ответ? Облизывать, прикусывая от удовольствия, пока не почувствуешь на языке вкус родной, живой крови?

Но вдруг что-то черное и злое набросилось на его мысли. Окутало непроницаемым мраком, завертело и перепутало, а потом с пугающей легкостью вытолкнуло из головы мальчишки.

Граммель не сразу понял, что вернулся в собственное тело. На его устах еще горели сладкие губы сестры, когда он пьяно покачнулся и утер рот ладонью. На ней остался кровавый мазок.

– Вам нехорошо, господин? – засуетилась Мазена. – Не хотите ли воды?

– Нет-нет, жемчужная моя, – ответил он безучастно, последний раз глянув на жалобницу. Мальчик по новой, как ни в чем не бывало, наворачивал круги вокруг пасти. – Я хочу совсем не воды…

* * *

До нужной палаты они дошли быстро, не отвлекаясь больше на его прихоти. Граммель пропустил Мазену вперед. Санитарка, сняв с пояса связку одинаковых с виду ключей, заскребла одним в замочной скважине.

Тяжелая, толщиной с кулак дверь нехотя отворилась. Внутри была тесная «прихожая» – пятачок со стулом, отделенный от остальной палаты двумя рядами металлических прутьев.

– Господин Аннешволь, – залепетала будущая шлюха, – вас оставить?

– Да, если тебя не затруднит. – Он улыбнулся ей лопнувшими губами.

Ее, конечно, не затруднило. Продажная уличная девка тут же зацокала туфлями по коридору. Тогда Граммель сел на стул и пододвинулся к решетке. Закинув ногу на ногу, прокашлялся.

– Госпожа Аннешволь? – дрогнувшим голосом позвал он.

Если б не распахнутая дверь, в палате бы царил кромешный мрак. А так свет, лившийся из коридора, выхватывал полукруг плитчатого пола, полосатый бок софы с аккуратной подушечкой и напольное зеркало, закрытое покрывалом.

– Госпожа Аннешволь! – позвал он громче.

Его длинная тень вздрогнула на чисто вымытом полу, когда в нее ступила нога в сафьянной тапочке. За ней последовала другая. Госпожа Аннешволь приближалась маленькими шаркающими шажками.

– Иду-иду, золотце, – заспанным старушечьим голосом ответила она, передвигая табуретку тапочкой. Граммелю всегда становилось не по себе от первых ее слов. Ведь женщина, несмотря на кажущуюся дремоту в тоне и частые зевки, никогда не спала.

– Рад вас видеть, жемчужная моя. – Занервничав, Грам оправил манжеты на запястьях. – Как ваше проживание? Всего ли в достатке?

Мать подняла на него блеклые глаза, утопленные в складках морщин. Потом опустила взгляд и разгладила тонкое летнее платье, комом сбившееся на впалом животе. Голубая парча с модным «аргальским огурцом». Грам лично выбирал это платье.

– Грешно жаловаться, господарь. – Она вновь посмотрела на него, блеснув вставными зубами, такими идеально ровными и белыми, что впору носить как украшение. – Девицам моего ремесла жаловаться не к лицу. Коль помлаже была, грязи навидалась выше крыши, а тут со мной как с принцесской обращаются, ей-богу! Уж чем такое заслужила, и не знаю…

– Беатриша, вы подумайте еще. – Что-то содрогнулось внутри Граммеля, когда он произнес имя матери вслух. – Что пожелаете, будет ваше.

– Беатриша, да… – Старуха пятнистой рукой проверила, как сидит в пучке седых волос черепаховый гребень. – Кажется, так меня зовут. «Ягодка Беатриша». Да-да, оно так. – Искусственные зубы клацнули. – А вот вас, господарь, я и не припомню… Уж не серчайте, да что-то думки улетают от меня, словно мошки. А поймать их никак…

Она пощупала выпуклую волосатую родинку в уголке глаза. Раньше она, маленькая и плоская, была предметом ее гордости, но от изюминки бывшей шлюхи осталось только уродливое напоминание. Как и от всей Беатриши Аннешволь.

– Попытайтесь вспомнить, жемчужная моя, – не сдался Грам. – Я не тороплю.

В слабых потугах собрать мысли воедино женщина затрясла головой. Та болталась на хлипкой шее, как у шарнирной куклы.

– Вы, господарь, такой вежливый, красивый, весь в чистеньком… Думается мне, вы мой дохтор?

У Граммеля пересохло горло, но вида он не подал.

– Именно, жемчужная моя! – Он изобразил радость. – Вот видите, как всё просто?

– Просто, просто! – обрадовалась старуха. – Да, теперь совсем хорошо помню!

Она хлопнула по коленкам с такой силой, что Граммель испугался, как бы они не отвалились. Мать виделась ему древней статуэткой, которую легко разбить простым прикосновением. И хотя ее тело высохло, истончилось и пожелтело старым пергаментом, Беатриша продолжала упрямо цепляться за мир живых. Словно сама смерть, сам Шфельгин не хотел забирать ее порочную психику.

– Вспомнила, господарь дохтор. – Мать пожевала дряблые губы. – Вспомнила, чего не хватает.

– Это же замечательно! Говорите, не стесняйтесь.

– Дочурка моя, как она? – Блеклые глаза скользнули по его лицу, не задержавшись ни на миг. – Моя красавица Гримма, она же там совсем одинешенька. Мамина радость… Скоро ль она придет меня навестить?

– С ней всё в порядке, жемчужная моя, – холодно ответил Грам, впившись ногтями себе в бедра. –