Начерно - Е.Л. Зенгрим

перевод из Белого братства на имя твоего цеха, ты уже не так категоричен. Чистенькое расследование в храме Упавшего? Никаких заложных и навоза, а только горстка чудиков в робах, которых и бить-то не нужно? Черт, дайте два!

Потому-то я здесь, в разбитой ветрами киновии, устроенной на самом отшибе в высеченной в склоне горы древней запущенной крепостице. Такой древней, что даже старожилы не помнят, кто и зачем ее возвел. Запущенной настолько, что половина залов простаивает не один век, и гуляет по ним лишь сквозняк да психика умерших.

Но Упавший вроде неприхотлив. Низверженный бог-изгой, выпнутый из Эфира святейшей ногой Двуединого. Бог-неудачник, разбившийся насмерть, когда упал в наш мир с высоты солнца. Бог-брошенка, последователей у которого во всем мире осталось чуть больше, чем изюма в праздничном кексе. Зато такое божество не требует себе ни золотых алтарей, ни соборов до неба.

Так что упадники здесь прижились. Нахватались легочных жаб, поросли плесенью, но вытерпели. Свыклись с аскезой, замкнулись на внутреннем укладе – и ничего. Кажется, Упавший забыл об их существовании… если он сам когда-либо существовал. Так и доживали бы они в изоляции свои скучные деньки, пока последний послушник не скопытится от старости, однако кто-то или что-то оживило их однообразные будни, совершив в стенах обители громкое, как горный обвал, убийство.

Я задерживаю дыхание, прежде чем зайти в келью. Смрад должен быть такой, что даже шишигу вывернет наизнанку. Нет, сладковатым душком разложения Бруга не испугать – в коллекторы лазал, хлебнул всякого. Но тут любой поморщится, как только узнает, что госпожу иерофантиху убили полтора месяца назад, в самый день моего приезда. Помню, у Лиха однажды под полом мышь сдохла, так вони было… Всем цехом искали, в какой щели она гниет. Но то мышь, а тут целая женщина почти сорок чертовых дней кормит муравьев подсохшим гнильем. Это ж сколько опарышей могло окуклиться в ее плоти за это время? Пара миллионов?..

«Запали папироску, Бруг-Бружок! – надрываясь, тревожно-ликующе подначивает меня куртка. – Затянись, выдохни! Обкури ее дымком, и будет пахнуть, как копченая щучка!»

Опять ты здесь, кожаная стерва? Ну ладно, в кои-то веки ты права. Только в каком кармане пачка…

– В киновии курить грешно, – шикает на меня старикашка-проводник, закутанный в ежевичную, всю в заплатах мантию. Лицо у него восковое, с нездоровой желтизной и будто неживое. Зато взгляд из-под черного клобука[15] хищный, что у грифа.

– Ой, да брось, дружище, – отмахиваюсь я. – Кому это навредит? Иерофантессе? Мертвым поровну на наши привычки.

Восковой упадник склоняет голову, совсем по-грифьи.

– Вы не у себя дома, чтобы перечить устоям, – цедит он, приподняв губу над неестественно узкими зубами. – Вы здесь гость, притом нежеланный. Делайте что приказано и уходите. Цеховики только и умеют, что нарушать покой молящихся…

Убрав пачку обратно в карман, я закатываю глаза. С самого масел-депо я не глотал цвейтопам, и теперь в висках неприятно тянет. Иногда накатывает лютое желание пойти и купить новую упаковку, но оно быстро проходит после выкуренной сигареты. Строжка говорит, чтобы я не расслаблялся: мол, самый трудный период наступит позже… Но я не верю. Думаю, дед просто завидует тому, как круто Бруг справляется с зависимостью.

– Вот при иерофанте Северине всё иначе было, – не унимается жрец. – А нынче что? В цехах сплошь безбожники и проходимцы.

– Зато не хрычи. – Я пинаю резную дверь кельи, прежде чем зайти.

Опасался я напрасно. Смрада в келье нет, зато воздух от камфоры вязкий, словно кисель. Кажется, помаши рукой, и комната пойдет рябью. Поплывут редкие свечи, смажутся шкафы, забитые ветхими книгами и пылью. А тяжеловесный пюпитр в углу станет единым целым с окном, добросовестно заколоченным. Только моргнешь, и вся эта утварь сваляется в одну сплошную кляксу, впитав разноцветные осколки витража и куски щепы у моих башмаков… Да так и растает в полумраке. И да, пускай труп тоже с собой заберет. Уж больно лень работать, а тут еще камфора… Упадники ее курят, что ли?

Но труп не растает. Потому что его нет. Вижу только темный развод на линялом ковре, цвета мясных помоев, и три канделябра вокруг, несуразных и криволапых.

– Слышь, старикан, бей тревогу, – шучу я, силясь не одуреть от благовоний. – Украли твою иерофантессу.

Раздраженно вздохнув, мой проводник подносит к переносице скрюченный палец и зажмуривается. Я вижу, как дрожат его веки, а на омертвелом лбу набухает толстая вена. Вдруг келью озаряет голубая вспышка. На миг она кажется невыносимой, но после любезно гаснет, скукоживается до трех огоньков в канделябрах, обвитых проводами и голой медью. Пол заволакивает туманом.

«Колдунство, колдунство!» – верещит куртка.

– Пса крев, – ругаюсь я, часто-часто моргая.

– Что, никогда не видел псикторов? – Меня передергивает от низкого, трубного голоса, внезапно раздавшегося в келье.

Обернувшись, я теряю дар речи. То, что я считал огромным шкафом, прячущимся в тени, – гигантский мужчина в меховом пальто. Его крошечные, глубоко посаженные глазки теряются на фоне кустистых бровей и диких бакенбардов цвета вороньего крыла. Низкий лоб – продолжение лысой макушки. А мясистый нос, загнутый книзу, массивен, что старая чага на дереве. Всем носам нос. Не нос, а носище.

– Новенький? – продолжает гигант. – Из какого цеха?

– Цех Хрема, приятель, – нахожусь я.

– Знаю такой, – безучастно отвечает человек-нос и кивает мне за плечо. – Отец Людвиг, дальше я сам.

Отец Людвиг ритуально проводит рукой от подбородка до груди, будто стряхивает с ежевичной мантии крошки.

– Да славится Упавший, что пал за всех нас, – шепчет он облегченно перед уходом, поправив на голове клобук. – Вот и возись сам с сим безбожником. Два сапога пара.

Когда за ним хлопает дверь, человек-нос смеривает меня оценивающим взглядом, но без особого интереса.

– Зеэв, – представляется он, протягивая руку.

Даже моя ладонь выглядит детской в заскорузлой лапище Зеэва.

– Я Бруг, – называюсь в ответ, – твой новый друг.

Зеэв равнодушно отворачивается, не изменившись в лице. Одного шага ему хватает, чтобы оказаться рядом с мерцающими канделябрами, прямиком в облаке тумана.

– Итак, с псикторами ты незнаком, – констатирует он.

– Не было возможности с ними побрататься, – я скрещиваю руки на груди, – да и зачем?

Зеэв кладет руку на канделябр. Подозреваю, это и есть тот самый злосчастный псиктор.

– Новые игрушки гремлинов. В основе у них менталевые сердечники. – Гигант рассказывает об устройствах так, словно это какой-то сорт колбасы, который он сам изобрел. – Менталь сам по себе реагирует на беспокойную психику живых. Это тебе должно быть известно: так работают психоскопы, псикраны. Но при правильной настройке…

Зеэв стучит пальцем по огоньку, и тот отзывается металлическим