Начерно - Е.Л. Зенгрим

Вот в галерее мелькают броские афиши. С них, подранных и заляпанных чем-то, взирают пожелтевшие лицедеи прошлого. Улыбаются пухлыми щеками комедиантов, томно стреляют глазами из-под драматично полуопущенных ресниц. Лоснящиеся бриолином и ухоженные, оборванные и гримированные под нежить, знаменитые примы и вечные актеры второго плана – все они мертвы.

Наверняка мертвы. Как мертв «Мистерий».

За завалами – новые завалы. В конце коридора уже маячит дверь, очерченная сталагмитами свечей. Над ней висит заманчивая табличка: «Большая сцена». Меня охватывает возбуждение, и я ускоряю шаг. Поскорее бы закончить эту полосу препятствий, черт возьми.

Впотьмах я не замечаю какой-то табурет, спотыкаюсь и падаю на груду манекенов, опертых о стену. К счастью, успеваю выставить руки, чтоб не разбить нос… Манекен прохладный и царапает ладони. Я резко отскакиваю, чтобы тут же упереться спиной в другую куклу.

– Какого…

Передо мной белые изможденные тела. Похожие на человеческие, но не совсем. Покрытые коростой и отвратительного вида полипами, они кажутся дефектными, и эта дефектность, это несовершенство пугает больше всего. Упыри будто замерзли до чертиков, да так и застыли в предсмертных позах, заключив свои же тела в крепкие объятия. Я беззвучно хватаю ртом воздух, а Шенна, намотанная на кулак, тревожно вибрирует.

Упыри. Десятки упырей раскиданы по коридору. Какой-то склад бракованных скульптур.

На высохших упыриных лицах – одна и та же тупая гримаса то ли дикого веселья, то ли ошеломляющей неги. Кожа в затвердевших шрамах, широченные уши, несоразмерно разные зубы, словно вставленные наобум из чьей-то нездоровой коллекции. Деформированные хребты, руки и ноги разной длины – хорошо еще, если комплект конечностей полон.

Тот, в которого я влетел, прижимает к груди распухшую культю – так мне показалось вначале. Но стоит приглядеться, и к горлу подступает ком. Обрубок кончается клешней из неприятно-трубчатой кости. Дырочек в ней, что в дорогом сыре, не пересчитать. Цепь туго оплетает мое запястье, готовясь к драке.

– Споко-о-ойно, – шепотом выдыхает Зеэв, шедший прямо за мной. – На твое везение, они в стазисе. Спят, чтобы не чувствовать голода.

Я аккуратно отлипаю от упыря позади. Куртка недовольно скрипит, саднясь о колючую кожу спящего выродка. Упырь напротив тоже абсолютно равнодушен. По-рыбьи бесцветные глаза немигающе смотрят в пустоту.

– Хорошо, что ты не поранился. – Зеэв вытирает лоб. – Они ведь питаются болью.

Я смотрю на свои руки, которыми наткнулся на «манекен». Ссадины на мозолистых ладонях взмокли от крови, наливаются жжением. По загривку бегут мурашки.

– А какая боль считается?

– Любая, – хмурится каган и сует руку под пальто.

Напротив, схлопнувшись, хрустит клешня. Третье веко сползает с рыбьего глаза.

– Вот дерьмо! – успеваю выкрикнуть я, прежде чем мне сдавливает горло.

Худая белая рука, вся в шипиках, с древесным треском зажимает меня со спины. Колючки чиркают по вороту куртки, царапают кадык. Между лопатками, сквозь черную дубленую кожу, упирается что-то острое. Уверен, это нечто уродливое и трубчатое.

– Склёк-склэк, – щелкающе клекочет у самого уха, словно там примостился жук. Из пасти упыря разит тухлятиной и чем-то еще, похожим на запах клопов. – Будешь моим малышом, склэк-клэк. Сучий кричащий малыш-ш-шок.

Упырь напротив прогоняет муть из взгляда. Его зрачок сужается до черной точки.

– Влагалище. Грязь. Гнида, – хрипло проговаривает он онемевшей челюстью. Под тонкой, почти прозрачной кожей на груди ходят ребра, неоднократно сломанные и сросшиеся неправильно. – Хрен твой. Постругаю на ломтики.

Его клешня делает «клац-клац» и медленно тянется к моей промежности.

– Выть будешь. – Он щерит кривые зубы, сглатывая. – Выть и ссаться. Гнида.

– Выкуси, – хочу прокричать, но горло жалобно сипит.

Я вскидываю руку, и Цепь делает резкий выпад. Упырь напротив ширит рыбьи глаза, когда ему на шею наматываются крупные звенья. Он тянет Цепь здоровой рукой, а клешней норовит ее перекусить, но кость только крошится о колдовской металл. Под Цепью уже пенится упыриная кровь, густая, что тот самый стаут, чтобы тут же мелкой крошкой осыпаться вниз.

Другие упыри начинают дергано отряхиваться ото сна. За стенами нарастает шум.

Я с размаха бью затылком назад. Череп ломит, но упыриная морда хрустит перебитыми хрящами…

– Малышок заводит меня, склик-скла. – Вопреки моим ожиданиям, хватка становится только туже. В глазах начинает темнеть. – Задолблю, засношаю. Опущу в мясорубку сладкой боли…

Вдруг упырь клекочет снова, уже сдавленно. Он отдергивает руку, и я с кашлем падаю на колени. Передо мной корчится уродец с клешней, стуча костяным обрубком по полу. Другие куклы попрятались за хламом и теперь озлобленно завывают в темноте.

Я оборачиваюсь к Зеэву, чтобы увидеть, как он заводит мерно поскуливающую шарманку.

Каган рывком поднимает меня на ноги и волочит за собой. В последний момент Цепь бросает свою добычу, харкающую кровавой пылью, и устраивается на прежнем месте. Как же приятно она холодит поцарапанную руку…

Дверь под табличкой пронзительно визжит и захлопывается за нами. Подперев двери спинами, мы с Зеэвом облегченно выдыхаем в кромешную темноту. По ту сторону никто не колотит, только шипят. Раздосадованно так, с нажимом.

– Карманы глубокие, – сопит великан, как бы извиняясь за свою медлительность. – Пока нашел шарманку…

– Да черт с ней. – Я растираю ноющую шею. – Успели же.

В темноте не разобрать, куда мы попали, но точно не на «большую сцену». Очередная душная комнатушка этого проклятого театрального лабиринта.

– Это что… – Я напрягаю слух. – Музыка?

«Пс-с-с, – зовет куртка заговорщически, – и у тебя крыша едет, братуха».

Вдруг темнота рассеивается, и по зрению бьет проблеск света. То, что казалось мне непроницаемой стеной, на самом деле плотная портьера, и теперь она, словно повинуясь завораживающе низкому пению струн, тягуче расползается в стороны.

– Мать моя упыриха… – присвистываю я. – А вот это точно плохо.

Открывшийся зал необъятен. Когда-то он гордо именовался партером, с рядами велюровых кресел и ковровыми дорожками, спускающимися прямо к сцене. В лучшие его годы здесь бы поместилась, бьюсь об заклад, пара тысяч человек, а то и больше.

Ныне партер – какая-то унылая фантасмагория. Ковры, стертые до жесткого ворса, свились в беспорядочный змеиный клубок. Кресла вскрыты до плюшевого мяса и свалены самым безобразным образом. Они слагают целые горы с облезшим велюром на деревянных костях. Горы эти достают аж до балконных лож, а кое-где вовсе завалились, немощно опершись на бельэтаж. А тот скрипит, но терпит из последних сил, хотя и прогнулся натужно под их тяжестью.

В театре чуть светло от аляповатой люстры-исполина, капающей воском. Свечение ее тускло, но и его хватает с лихвой, чтобы