Начерно - Е.Л. Зенгрим

расскажу, что в газете Лихо обвиняют еще в расправе над кошками-собачками. Разве не забавно? Когда начал с человека, уже не перейдешь на животных – там ведь психики и на упыренка не наскоблить. Всё равно что сменить виолончель на губную гармошку.

Лирик только отрицательно качает капюшоном.

– Не хочу огорчать господ, но мы не владеем сведениями, которые бы вам пригодились. – Перуун делает вид, что сосредоточенно рассматривает ногти на руке. – Разговор не…

– Ее разорвали в клочья, пса крев, – перебиваю я, не желая растягивать болтовню. – Кто-то действовал наверняка. И это точно не человек, силенки не те. Кто сможет спрыгнуть с крыши киновии и не расшибиться в котлету?

– Одержимость тоже исключена, – дополняет Зеэв.

– Мне не нравится, к чему вы клоните, – щурит бесцветные глаза упырь.

Каган дает мне знак умерить пыл.

– Цеховому братству необходимо знать, – медленно продолжает он, – нет ли тайных лазов из Красного квартала. Или участков неисправной изгороди…

– Эта беседа начинает мне надоедать. – Перуун с болезненным видом потирает висок. – Такие вопросы…

Каган тоже хмурит брови, но отступать не собирается.

– Есть ли другие упыри за пределами квартала?

– Ты перегибаешь…

– Беглецы? Ренегаты? Сколько их?

– Довольно! – Перуун поднимается на ноги, натянутый, как струна виолончели. Зал наполняется ропотом упырей, почуявших, видимо, боевой настрой вожака. – Это уже вопиющая наглость. Глёдхенстаг заходит слишком далеко, выдвигая такие обвинения мне и моей семье.

– Прийти к тебе было моей инициативой, – объясняет Зеэв. – Глёдхенстаг только дал добро.

– Ах так! – Перуун театрально всплескивает руками. – Тогда я вообще не обязан выслушивать ваши пустые домыслы. Это оскорбительно. Сто восемь лет назад, когда ваших человеческих душонок еще и в планах не было, я дал клятву Первому собранию Глёдхенстага. Я своим ремеслом и родом поклялся, что буду выполнять условия договора. Что не причиню вреда горожанам. Что буду содействовать городу. Что моя семья обречена покрываться здесь пылью, в конце концов! – Лицо его меняется и походит на животный оскал. – И разве я давал хоть один шанс в себе усомниться?

– Мы не хотим тебя обидеть, Перуун. Нам просто нужна информация.

– В потроха себе засунь свою информацию, – шипит упырь по-кошачьи. В велюровых горах нарастает гул. – Век. Целый век в Красном квартале, Зеэв! И каждый день у меня болит психика от осознания того, на какую долю я обрек свой народ. На заключение! А ради кого, а? Ради неблагодарных деревенщин и ксенофобов, которые только и ждут подходящего повода, чтобы ткнуть в меня моей «нечеловеческой» природой. – Он щурит глаза, и зрачок его недобро сужен. – Да с чего вы вообще возомнили, что ваша клятая человечность – эталон?

– Перуун, тебе вредно волноваться… – обеспокоенно шелестит Инжения.

Лирик переминается с ноги на ногу, но молчит.

– Ну уж нет. – Перуун скалит зубы в фарфорово-синей усмешке. – Они хотят доказательств, дорогая моя. Будут им доказательства.

Перуун снова рявкает на своем упырином языке. На этот раз зал содрогается, приходя в кипучее движение, от закулисья до самых верхушек велюровых гор.

Откуда-то сверху, с колосников, где забытыми висельниками качаются на тросах декорации, падает упырь, один из низших. Он мягко приземляется на четыре кривые лапы и, не отряхнув лохмотьев, привстает по-песьи. На шишкастом черепе у него драная шапочка билетера.

– Вы, люди, должны учиться у тех, кого считаете получеловеками. – Перуун задирает подбородок в приступе торжественной гордости. – Категорически незаслуженное клеймо. Мы честны. Мы преданы клятвам. Но главное, пойдем на любые жертвы ради семьи. Многие ли из вас на такое способны? Не думаю.

Перуун гортанно каркает, и Инжения вжимается в стул. Лирик роняет гасильник, и тот с гулким стуком бьется о сцену.

А упырь-билетер выпрямляется во весь рост. Пожевав челюстью, секунду смотрит на Перууна с каким-то сыновьим благоговением. Затем так же гортанно отвечает вожаку, только короче и смиренно. И резким движением сворачивает себе шею. Тело падает плашмя, и стук его по доскам кажется громоподобным в воцарившейся тишине.

Перуун долго глядит на распластанное тело, не говоря ни слова. Широко раскрытые глаза билетера и язык, безжизненно выпавший из пасти, начинают твердеть и крошиться. Драная шапочка сиротливо притулилась рядом, точно бездомный зверек.

– Что ты ему сказал? – спрашиваю я, уже не в силах выдерживать эту немую сцену.

– Умереть, – бесцветно отвечает Перуун. – И он умер. Не потому что виновен, а потому что каждый член семьи следует четкой вертикали рода. Никто из детей не пойдет против прародителя, ведь все они – плоть от его плоти. А прародитель не давал приказа убивать Гретхен.

Зеэв молча захлопывает записную книжицу. На лице у него потерянное выражение.

– А теперь, монсиры, проваливайте и не возвращайтесь. – Перуун истощенно оседает на свой трон. Он кажется хворым, а кожа его бледнее прежнего, будто всю кровь выкачали. – Надеюсь, вы увидели доказательство, какое хотели.

Инжения бросается к старику и падает перед ним на колени, шелестя что-то безутешно-неразборчивое. Плечи Лирика бесшумно ходят вверх-вниз, как от дыхательного спазма.

Поднимаясь с бочки, чтобы уйти, я бросаю последний взгляд на упырей. Перуун держится за грудь под увядшей розой, в том месте, где у упырей должно быть сердце.

– Ничего, мои дорогие, я просто сильно устал. – Он опускает веки. – Любой устанет за сто лет…

* * *

Когда менталевая арка вновь зарокотала за нашими спинами, я наконец-то смог расслабиться. Небо над городом уже утратило антрацитовый цвет, став грязно-мутным, как синяк трехдневной давности. Желто-зеленые с серыми прожилками облака, словно прокаженные, вяло плелись по сине-фиолетовой предрассветной хмари.

Кособокие мещанские дома, настроенные друг над дружкой невпопад, начинали просыпаться. Вот зажегся свет на первом этаже крошечной пекарни, призывно размахивающей над дверью крендельком из лущеного шпона. На втором этаже в доме напротив заалел огонек папиросы. Под кряканье невидимого курильщика он бодро раскраснелся и так же внезапно потух, когда тот зашелся в приступе натужного кашля. На секунду захотелось бросить курить. Где-то еще, в глубине узкой улочки, дребезжаще распахнулось окно. Раздался звук выливаемых помоев, гулкий всплеск – и яростная, пропитая до хрипа брань прохожего. Ему ответили бранью стервозно-визгливой, режущей уши. Взаимные оскорбления слились в единый поток, прекрасный в своей простоте… И когда уже стало казаться, что в языке иссякли все наименования половых органов, какие бы не озвучили эти двое, в перебранке поставили точку. Новым дребезжанием окна.

И над всем этим нестройным пением города, только-только продравшего глаза, немым исполином возвышался бивень Глёдхенстага. Гремлинская башня не спала никогда, грозно посматривая на кварталы тысячами окошек-бойниц. Изредка она огрызалась всполохами психики на самой верхушке, ощерившись громоотводами и неведомыми приборами, чье назначение вряд ли когда-либо