Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Ой, да иди ты. Никого я не боюсь. – Лих задирает подбородок, сунув руки в карманы бриджей.

– Как скажешь, дружище. – Лукаво улыбнувшись, я протискиваюсь вдоль ярмарочных прилавков, выросших на площади, что грибы после дождя. Еще три недели назад, когда я бывал здесь насчет поездки на болота, она пустовала. Только гаражи, мастерская и, конечно, изломанный бивень Глёдхенстага, этот скорбный сирота окрестных гор. Теперь же повсюду, куда хватает глаз, пестреют разноцветные палатки торгашей, шатры лицедеев и кудесников, масел-прицепы ремесленных артелей. И стайки кочующих лоточников, беззастенчиво горланящих стишки про свои нехитрые безделушки или закуски, изжаренные в дешевом масле.

– Но ты всё равно лучше никому не говори, – спешно добавляет Лих, догнав меня. – А то ж еще переврут типа…

Бехерплац живет своей жизнью. Меж прилавками не протолкнуться от бехровцев, и иной раз приходится продавливать толпу плечом. Я ловлю затылком недружелюбные взгляды, вслед мне летят ругательства, тонущие в гомоне ярмарки. Слева, где на столах распластались ковры с роскошным шитьем, доносятся звуки бурного торга: гавкающий говор кого-то из-под Крюга врубается в певучие переливы эстурского акцента. Справа весело визжит детвора, тыча пальцами в несуразного карлика, что носится по кругу за ободранным шрюпом. Тот привязан к шесту, но каждый раз, почти настигнув несчастную тварь, карлик спотыкается на ровном месте, анекдотично охает… и вновь устремляется в погоню. Повторять снова и снова, пока у тупых детей не надорвутся животики от смеха.

– Не, ну ты видел? – хохочет Лих, привстав на носочки. – Фигушки он его догонит! Фу-у-у! Надо быстрее! – азартно кричит он вдогонку карлику, сложив ладони боевым рожком.

– Охренеть как забавно. – Затянувшись папиросой, я дергаю пацана за овчинный жилет.

– Да иди ты, зануда, – обиженно фыркает Лих, отбросив мою руку. Он послушно следует за мной, но еще дважды или трижды оглядывается назад, чтобы узнать исход погони. – Такое чувство, что я с дедом сюда выбрался… Или типа с Вилкой.

– О да, мелкая стерва точно обозвала бы тебя убожеством, – ухмыляюсь я, продолжая проталкиваться сквозь вязкую, точно студень, массу гуляк.

– Это с чего вдруг, дядя?

– Потому что ржать над шрюпами – самое настоящее убожество, дружище.

– Фи, – я прямо-таки затылком вижу, как Лих скрещивает руки на груди и заносчиво вскидывает подбородок, – это с каких типа пор дядька Бруг в любители шрюпов записался?

Я вспоминаю Маму – шрюпову матку с топей за Крайним. Вспоминаю ее слова и то, что она мне тогда показала. Чертовы картинки, ехидные иллюзии – уж лучше бы вовек их не видеть. Но перед глазами, как назло, ясно встает гардероб, напичканный платьями, а по кремовым перинам рассыпаются медовые локоны. Бутылка аргальского полусладкого, два бокала. Из одного пила подлая змейка Коста, а из другого… он. Кем бы он ни был, я ему не завидую.

– С тех самых пор, – угрюмо отвечаю я, прежде чем безжалостно, будто льдечский ледокол, вклиниться в плотную толпу зевак. Пытаясь протиснуться дальше, я встречаю неслыханный отпор. Меня толкают слева, да так, что недокуренная папироска чуть не выпадает из пальцев.

– Куда лезешь, курва?!

Я хочу огрызнуться, но мне тут же, без объявления войны, отдавливают ногу справа.

– Другое место себе найди, слышь!

Сзади поторапливает Лих, постукивая по спине, но спереди, приложив клюкой по шраму на животе, встает непреодолимая преграда – напудренная бабка в съехавшем набок парике.

– Тише, молодой человек! – шикает она, сморщив дряблую устрицу рта. – Ничегошеньки из-за вас не слышно.

– Да я…

– Вот-вот! – поддерживают из толпы. – Правильно! Слухай либо вали!

Зеваки тисками сдавили мое тело, вот-вот захрустят кости. Кажется, скажи я еще хоть слово, и ледокол «Бруг» будет погребен под этими неприветливыми бехровскими льдами.

Задохнувшись от возмущения, я замечаю в полукольце зевак дряхлого старика. Одетый в рваные лохмотья, он болезненно опирается на узловатый посох, расщепленный сверху надвое. Его подагрические пальцы так прочно вцепились в дерево посоха, точно это единственное, что еще удерживает его немощное тело на ногах. Стопы босы, темные и загрубевшие от постоянных блужданий, а голова в складках грязного шарфа похожа на растрескавшееся куриное яйцо с прилипшими перышками седых волос на самой макушке.

– Блаженны те, кто в невежестве своем не слышат гласа божьего. – Старик поднимает голову кверху, и я вдруг понимаю, что глаза его закрыты двумя серебряными монетами. Неизвестной чеканки, со следами запекшейся крови и чего-то еще, о чем думать не хочется. – Но не корите их, ибо не ведают, что творят. Невежество их – оно от страха, от трусости перед тем, что ждет всех нас.

Когда старик говорит, трещины-морщины на его лице оживают, и складки кожи ходят по черепу так, словно под ней копошатся черви. Но голос уличного проповедника сильный, грудной. Чудится, легкие его необъятны и в них гнездится такой простор, что слова гулким эхом отдаются в ушах.

– Вы толпитесь передо мной, бехровцы, – старик поводит безглазым лицом, как бы принюхиваясь, – понурились, замерли мышами и внемлете, потому что в сердце вашем поселилось тревожное предчувствие. На Западе по Предгорным княжествам прошлись орды Республики, огнем и мечом пожиная кровавый урожай войны. Живые насилуют и рубят, псевдоживые грызут, а шалые хроки дожирают пожнивье. С Востока же на вас зарится центварский император. Затаился в тени, улегся каленым волком средь железных легионов своих и облизывается на ваши богатства. Ждет-выжидает, но доколе будет пребывать в тиши?

Голос старика подстегивает и увлекает. Он не гипнотизирует, как звенящее пение Сумеречных ведьм, а убеждает. Он словно говорит тебе: не доверяйся мне, а рассуждай со мной. И ты поневоле плывешь по течению старческой мысли и, что удивляет больше всего, начинаешь находить в ней всё больше правды.

– А меж тем по улицам Бехровии бродит ночной ужас, который не щадит ни жрецов, ни малых зверей, Бехровское Лихо. – Пророк сходит на пугающий шепот, но затем тембр его взбрыкивает, вновь переходя на низкий колокольный гуд. – Всё это знаки, которые посылает нам Двуединый. Но мне Он открыл больше, ибо я молил о том. Господь наш в милости своей показал мне грядущее, и было оно столь кошмарно, что я собственными же ногтями выцарапал очи свои.

Толпа ахает как единое существо. И я с изумлением понимаю, что ахаю вместе с ней.

– Но этот кошмар и ныне стоит передо мной. И вижу я его столь отчетливо, словно узрел впервые. Услышьте же: очнется в городе Дитя Зла, не человек и не бес, и вздрогнет шпиль Глёдхенстага. Убоятся того полулюды, пойдут войной на людей. Полулюд на люда, люд на люда,