Начерно - Е.Л. Зенгрим

на фигурных ножках. На блюде из белой меди живописной горкой отдыхают яблоки с наливными боками, ярко-красные толстячки-апельсины и блестящие оливки из Хаззской лиги. А наверху соблазнительно возлегла гроздь пухлого винограда, почти касаясь обломанной ветвью замысловатой пирамиды из бокалов. Что ни бокал, то балерина с тончайшей ножкой и элегантным туловом. Безупречное, без пылинки или развода стекло ловит блики свечей – и лучится само, ничуть не хуже хрустальной люстры.

Ха, а вот и несколько бутылочек вина. Одна даже откупорена, как по заказу. Чувствует, родимая, что старине Бругу до чертиков требуется промочить горло после жижи…

– Вашродие, – прокашливается мой белый брат, просунувшись меж шторой и дверным косяком, – кум Шваржаг, как и просили.

– Прекрасно, прекрасно. – Мужской лязг раздается раньше, чем я успеваю оторваться от любования винными бутылками. – Кум Шваржаг, какая приятная встреча. Ну же, не стойте столбом, етить.

Сегодня Билхарт – само очарование. Набриолиненные усы загнуты книзу, точно бивни моржа, а бородка, как и всегда, аккуратно подстрижена, волосок к волоску. В своем жилете золотой нити с крупными пуговицами в форме знаков Двуединого, золотистых же штанах и сапогах, обитых – вот удивление – тем же драгоценным металлом, мужчина смахивает на предмет интерьера. Если бы Кибельпотт не двигался мне навстречу, я бы и не нашел его на фоне вездесущего шафрана. Иной раз мне чудится, что его полное, лоснящееся от достатка лицо и белые перчатки летают в воздухе отдельно от тела, так сильно сверкает остальное. Даже пивное брюхо не так заметно за всем этим сиянием… Пса крев, не человек, а олицетворение сытой жизни.

– Как любезно с твоей стороны, друж… кум Кибельпотт. – Я улыбаюсь одними губами, чтобы он не заметил жмых-жижу, застрявшую между зубами.

– Но! Какие ж тут любезности, етить? – Сначала он протягивает мне руку в белоснежной перчатке, но, чуть дернув уголком рта, обнажает ладонь. Интересно, это у Билли случился прилив вежливости или он просто не хочет запачкать перчатку? Я отвечаю на рукопожатие. И мгновенно вспоминаю, почему синяки Табиты не сходили неделями: слабаком Кибельпотта не назвать. – Вот и славно, кум. Теперь, етить, могу тебя познакомить с господами, на которых в действительности держится цеховое братство Бехровии.

Помимо нас с Билхартом, в галерее еще четверо: две женщины и двое мужчин. И одного из них я, кажется, знаю.

– Этот смурной здоровяк у стены, кум Шваржаг, не кто иной, как… – уперев руки в бока и выпятив грудь, начинает мастер Белого братства.

– Не утруждайся, Билхарт, – гудит каган Зеэв, прежде чем отделиться от шафранной драпировки сплошной горой меха и угрюмости. – Мы с Бругом знакомы.

– Не то слово, – ухмыляюсь я, почесав бороду. – Тогда-то и оказалось, что под этой шубой прячется настоящий весельчак и душа компании.

– Ты, верно, решил уничтожить мою репутацию? – шмыгает каган огромным носищем, не поведя кустистой бровью.

Ой, да ладно тебе! Бруг ведь знает, что внутри ты хотя бы чуточку хмыкнул. Видно же, как колыхнулись твои бакенбарды, пса крев.

– Так-так-так… – уже без былого оживления чеканит Билхарт. Шея его побагровела, но мимолетный приступ гнева, похоже, ему удалось проглотить. – Ты, кум Шваржаг, не перестаешь меня удивлять, етить. Уж не хочешь ли ты сказать, что и с этим господином знаком?

Билли подводит меня к мужчине, сидящему в низком кресле.

– Впервые вижу, – пожимаю я плечами.

У мужчины длинные седые волосы, собранные в пучок на макушке, а острое и худое лицо испещрено трещинками морщин, будто высохло на солнце. Орлиный нос, пытливые карие глаза и смуглая кожа, напоминающая крепкий гешир с молоком, выдают в нем выходца из Хаззской лиги.

– Вот и славно, етить, – самодовольно усмехается Билхарт, радуясь, видимо, возвращению титула главного городского сводника. – Перед тобой, кум Шваржаг, Касмер Колос. Бессменный мастер цеха «Ветбехшахт».

Касмер Колос привычным движением перещелкивает что-то сбоку своего кресла… и оно резво подкатывается ко мне, скрипя несмазанными колесами. Только теперь я замечаю, что ноги старика, укрытые шерстяным пледом, неестественно тощие, как у недоделанной куклы.

– Если угодно, клуба «Ветбехшахт», – тихо, но певуче поправляет Касмер Колос, поскребывая ногтем серебристую щетину на подбородке. – Наше заведение планировалось как клуб ветеранов бехровского шахтерства, господин Шваржаг… – Касмер посмеивается, и его зубы кажутся выточенными из мела на фоне темных губ. – Но что-то пошло не так. А именовать наш цех клубом уже стало традицией, если угодно.

– Ты никак со Спорного моря, дружище? – решаю проверить свою догадку.

– Я хаззец, если быть точным. – Оправив на груди вязаную рубаху-верховицу, мастер Колос протягивает мне смуглую ладонь. В момент рукопожатия я чувствую, что кожа на ней точно каменная. – Но тридцать лет оттарабанил на рудниках Бехровии. Потом мне придавило ноги в штольне, гремлины закрыли шахты… Я был отличным танцором, если угодно.

– Треклятый свинуш сбил опору своим тупым рылом, етить, – изменившись в лице, лязгает Билхарт. – В той бригаде помер мой родной дядька. Туннеля, етить, как и не бывало.

– Билли, такова шахтерская доля. Все мы спускались туда каждый раз как в последний. А что было, то давно быльем поросло… – отмахивается Касмер, и кресло-коляска снова скрипит. – Зато мы с нашими старичками решили, что сидеть без дела на одних пенсионных скучновато, наточили кирки и… – Старик вдруг заходится сильным кашлем. А когда утирает губы рукавом верховицы с вышитой на нем шахтерской каской со свечой, в его певучем голосе поселяется нездоровая хрипотца. – Ох, я отъеду ненадолго, если угодно? В горле, кх-кх, пересохло.

Когда Касмер вместе с сопровождающим его скрипом укатывается к столу с бокалами, Билхарт говорит мне вполголоса:

– Горняцкая болезнь, етить. Хренова куча хороших шахтеров наглоталась пыли, работая по три смены, лишь бы доказать сраным гремлинам, что люди на рудниках, сука, «рациональны». – Глаза Билхарта наливаются кровью, а в уголке рта пенится слюна, как у бешеной собаки. Но он успокаивается так же быстро, как и рассвирепел, стоит нам приблизиться к третьему цех-мастеру. Вернее, третьей. – Ну и, само собой, украшение нашего цехового братства. Неподражаемая, етить, госпожа Ярмила, мастер Червонной сотни!

– Не находишь ли ты, Билхарт, – раздается женский голос, одновременно тягучий и повелительный, – что «братство» – слишком неуважительное слово по отношению к нашему коллективу?

Ярмила, стоявшая всё это время у широкого окна галереи, обращенного к сцене, медленно оборачивается. Из всех женщин, что я видел, она единственная, кому Табита уступает по росту и обхвату груди. Ярмила поуже нее в плечах, суше в ногах и талии, а лицо ее можно назвать даже симпатичным: широкий лоб и покатая челюсть почти не портят ее аристократически острых скул, породистого носа и пухлых губ, четко очерченных охрой.