Начерно - Е.Л. Зенгрим

без ножа. Его движения напоминают испуганную змею, что бьется и мечется, пытаясь вырваться из хватки упырицы. Струны волнуются, передают свое волнение мне, а красивая голова музыкантши еле заметно подергивается в такт самым резким движениям, точно само ее белое тело, укромно спрятанное под платьем, стало для музыки проводником.

– Если угодно, я частично соглашусь с Билли, – подпевает виолончельной мелодии хаззский акцент Касмера Колоса. – Трудно вообразить, чтобы гремлины могли забыть, с каким упоением истребляют упырей в Республике. Прошу меня простить, но показывать им Инжи – всё равно что дразнить котенком недрессированную шран-рыдскую гончую.

Виолончель, словно слыша разговор в цех-ложе, взрывается бурей тревоги и негодования. Она испугана – и пугает и меня тоже… Но вскоре тон ее меняется. Встревоженные вскрики струн перетекают в интригующий, даже несколько воинственный мотив. А Инжения, коварно склонив голову набок, сдувает лакричную прядь, прилипшую к губам.

– И вы туда же, господин Колос? – удивляется Ярмила. – Даже если и так, респам придется прикусить языки и смириться. Они на нашей земле, а не у себя в Контровольске. Кстати, о кошках и собаках…

Виолончель ускоряет темп. Смычок будто поднимается в гору – росчерк за росчерком, нота за нотой, струны звучат всё энергичней и злей…

– В газетах пишут, зверье пропадает с улиц, – небрежно продолжает Ярмила. – В том числе на вашей территории, господин Колос.

– К сожалению, мне нечего сказать против газет. – Касмер вздыхает, скрипнув колесами каталки. – В Старорудном квартале, если угодно, не осталось ни одного уличного пса…

– На той неделе и у нас на Склонах были пропажи, – угрюмо гудит Зеэв. – Стадо баранов как ветром сдуло, ни следа.

– Не хочет ли наш каган под стать газетчикам свалить всё на Бехровское Лихо? – в голосе Ярмилы слышатся задорные нотки. – Не подозревала, что и ты, Зеэв, веришь в эту выдумку.

– Я сомневаюсь, – бурчит он, постучав курительной трубкой о колено. – Но последнее время я сомневаюсь во многом.

Когда музыка взлетает до оглушительного фортиссимо, я ощущаю томительное чувство влюбленности. Сама виолончель говорит мне: спустись, припади к моему острому шпилю губами! Поклонись искусству моей госпожи, а затем сними с нее туфли и облобызай босые стопы! И я почти готов перемахнуть через парапет галереи, чтобы оказаться на сцене. Сердце рвется из груди, куртка кричит в нескрываемом трепете… Но смычок скользит по струнам четыре раза и на четвертый замирает совсем, грустно дрогнув на прощание.

И в этой издевательской дрожи случилась смерть. Умерла сама музыка.

– Браво! – кричит кто-то совсем близко. Это я кричу. – Браво, пса крев!

Вместе со мной ураганным ветром воет весь зрительный зал. Народ кричит, свистит, гремит в шквале аплодисментов. В цех-ложе тоже раздаются хлопки, но не такие бурные.

– Батюшки-светы, – кряхтит из угла галереи старуха Шпеневьега, протяжно зевнув, – чагой шуметь-то?..

Под гром зрительских оваций Инжения поднимается с табурета. Обняв виолончель за элегантный гриф, она делает реверанс, и Фест-Арена вновь погружается во мрак.

– Вполсилы, говоришь? – утерев пот со лба, укоряю я Зеэва.

– Да. Ты ведь еще жив, – еле слышно хмыкает он.

– Очень смешно, дружище, – язвлю я в ответ. И затем, точно протрезвев после выступления, ерзаю на отвратительно неудобном кресле, а мысли, покинувшие было мою голову, все-таки поворачивают обратно. – Но лучше объясни старине Бругу одну вещь.

– Ну? – вмиг посерьезнев, гудит каган.

– Если все знают про гонения на упырей в Республике, какой прок звать Инжению? В Глёдхенстаге решили наступить комитетчикам на больную мозоль?

– Честно? Не знаю, – тихо отвечает Зеэв. – Может, это вправду укол за революции в Вышеграде и Ржавске, а может, предупреждение. Слышал, как бушевала публика? Начав фестиваль с упырицы, Глёдхенстаг указал на единство народа Бехровии при всем его разнообразии.

Зал оглашает протяжный рев рожка, и в полной темноте звучит зычный мужской голос, буквально сотканный из радушия и какой-то… театральности.

– Господа и господарыни всех рас! Дорогие жители Бехровии и гости нашего славного города! Кумы и йерры! – оживленно приветствует он. Провалиться мне сквозь землю, если это не голос Перууна. – Рады видеть всех вас на нашем ежегодном городском фестивале, который мы, по старой традиции, проводим в самый день Плёнхейна. Сегодня для вас открывала праздничную программу талантливая госпожа Инжения! Ну же, давайте еще раз поблагодарим ее бурными рукоплесканиями!

Аплодисменты вновь раздаются в стенах Фест-Арены, но уже не такие неистовые. Откуда-то сбоку примешивается улюлюканье, порицающий свист… Кому-то могла не понравиться игра Инжении? Невероятный случай.

– А вот и респы, – выдыхает Зеэв так, словно это какая-то аксиома.

– Неотесанное мужичье, – по-богатырски громко хлопая, выплевывает Ярмила.

Билхарт бурчит что-то неразборчивое, добавив в конце извечное «етить».

– Благодарю вас всех, уважаемые зрители! – обезоруживающим тоном звенит невидимый Перуун. – Инжения тоже обожает вас! – В паузу влетают чьи-то пьяные признания в любви, слышится смех. – А теперь, по еще одной традиции нашего фестиваля, слово предоставляется почетному гражданину Бехровии, отцу-основателю Бехровского научного общества, председателю городского совета…

– Ох, что-то будет… – нараспев произносит Касмер Колос.

– Сколько титулов, етить, – лязгает Билхарт.

– …и главе Второго собрания Глёдхенстага, – Перуун умышленно запинается. В зале повисает напряженная тишина, – профессору фон Ордгольду!

Вдруг в темноте Фест-Арены, в беспокойной тиши ее, со всеми робкими шепотками и осторожным ропотом, шмыгающим меж зрительскими скамьями, я слышу скрежет, будто некто невообразимо большой воротит могильные плиты. А после откуда-то снизу, где должна быть сцена, рождается далекий, но нарастающий гвалт. Смешай в оглушительной оргии чистые и твердые стуки кузнечных молотов, голодный рокот подъемного колеса, повизгивания скреплений и методичные вздохи труб с гремучим газом – и поймешь, о каком гвалте я говорю.

Когда шум становится почти невыносимым, в него влезают удары барабанов. Ритм их мрачен, от него веет могуществом, точно само правосудие вылезает из недр Бехровии, всесильное и неотвратимое, чтобы воздать каждому по заслугам.

Над чеканкой барабанов раздается низкое мычание тромбона, и меня зажмуривает новая вспышка света, на сей раз пламенно-красного, опаляющего глаза даже сквозь закрытые веки. Но когда стихает гвалт и отступает адское свечение, а я осмеливаюсь взглянуть, то забываю обо всех своих нуждах, кроме одной: нужды ошарашенно выругаться.

На том самом месте, где только что играла на виолончели Инжения, появилась шокирующих размеров конструкция. Она похожа на скальную глыбу и высока настолько, что верхушка на добрую пару саженей возвышается над цех-ложей. Низ ее укрыт отрезом ткани серно-желтого цвета, таким большущим, что предприимчивым мореходам Хаззской лиги хватит на несколько корабельных парусов. На этом великанском покрывале красуется герб, вышитый черной нитью: колючая башня Глёдхенстага на фоне острых горных шпилей. Из-под ткани указующим перстом из клепок и вороненой стали