Начерно - Е.Л. Зенгрим

– У него ходули. Механические, – бурчит Зеэв, прикуривая от длинной спички. – Не спрашивай, как и для чего, – не узнавал.

– Где же твоя любознательность, каган? – усмехаюсь я. – Наверняка у Ордгольда есть какие-то загоны насчет его роста. Я бы тоже переживал, будь я не выше пивного бочонка.

– Опять поспешно, – гудит мастер Горного цеха, причмокивая губами вокруг мундштука. – Но не исключено. Я не согласен с Перууном, что все люди ксенофобы, однако в чем-то он прав. Чтобы вести людей за собой, недостаточно только говорить как человек. Возможно, профессор рассуждает так же.

– Встречают по одежке и все такое, да? – фыркаю я.

– Верно, – скупо бросает каган, наполнив дымом рот.

Запах тлеющего дымлиста из распаленной трубки Зеэва напоминает, что я сам страдаю той же вредной привычкой. Черт побери, в цех-ложе ведь можно всё!

Внутренний карман куртки набух, как насосавшаяся пиявка. Запустив туда руку, не могу нащупать треклятую пачку с папиросами. Вот эта жестяная коробка – со жмых-жижей Строжки, а этот шуршащий сверток… Нет, не то. Изломанная плашка спичек, цеховая книжка… Да где они?! Чем дольше роюсь в кармане, тем настойчивее накатывает приступ отмены. Кажется, мое тело догадалось, что я собираюсь заменить драгоценный цвейтопам жалкой трубочкой дымлиста, и сильно огорчено. Пальцы предательски дрожат, а в ушах назойливо постукивает, точно кто-то засыпал мне в череп горсть цвейтопамовых шайбочек, и теперь они пересыпаются внутри, силясь окольными путями пробиться прямо в пищевод.

– Ты в порядке? – косится Зеэв.

– Пса крев, – скалюсь я, чуть не отрывая от куртки подкладку. – Нашел!

Шальным рывком я вытаскиваю помятую пачку папирос на свет – и половина содержимого кармана вываливается вместе с ней. Рассеянным взглядом я провожаю стайку леденцовых фантиков, покидающих отчий карман, а вместе с ними – обломки спичек и свернутый лист бумаги, затертый по сгибу…

Только ткнув папиросу меж зубов, я вспоминаю, что это за бумажка.

Я успеваю лишь мысленно выругаться, когда мимо проезжает кресло-каталка. Несмазанное колесо прочерчивает прямиком по листу. Мои глаза расширяются, а веко дергает спазмом.

– Ох, какая неловкость! – певуче извиняется Касмер Колос и тянется к бумажке. – Никак не слажу с тормозами…

Мастер клуба «Ветбехшахт» расправляет листок на недвижных бедрах, а затем, послюнявив палец, тщательно трет грязную полосу, оставленную на бумаге колесом. Я наблюдаю за этим процессом, не в силах побороть оторопь. Папироса так и торчит у меня во рту, роняя обломки сухого дымлиста.

– Как новенький, если угодно. – С виноватой улыбкой на лице Касмер протягивает мне развернутый и разглаженный лист. Но, столкнувшись взглядом с моей паралитической гримасой, наскоро сует его Зеэву. – Прошу меня простить, господа, вынужден вас оставить…

И укатывает по своим делам, скрипнув колесами.

Зеэв, объятый клубами сизого дыма, поворачивает портрет Констансии лицевой стороной. Приглядевшись к рисунку, цеховик поднимает кустистую бровь.

– Хм, – гудит он, пробежав глазами надпись, – «верному поклоннику от госпожи Коринн». Не знал, что ты из посетителей ее заведения.

Цех-ложа закручивается вокруг, становится размытой, точно я смотрю сквозь запотевшее стекло. Мне становится дурно, голова кружится, сердце норовит выпрыгнуть из груди… И совсем не от цвейтопама.

– Ты знаешь ее? – стекая по гадкому креслу, спрашиваю я. – Черт, да ты, верно, шутишь…

– Знаю. – Каган сводит брови, как бы засомневавшись в своем ответе. Курва, и как просто он это говорит! Словно знать Косту – это не что-то фантастическое. – Ее предприятие не совсем законно, но нет ничего удиви…

– Где?! – Я рывком подымаюсь на ноги. Под башмаками хрустят безвинно уничтоженные спички. – Где ты ее видел?!

– Это какая-то проверка для своих? – Во взгляде глубоко посаженных глаз кагана промелькивает недоверие. – Мы ведь оба знаем, что есть одно место, где можно встретить госпожу Коринн. – Зеэв вдруг насмешливо изгибает губы. – Понятно. Ты из тех, кто задолжал.

– Да, черт побери, из них, – не понимая в действительности, о чем он, судорожно соглашаюсь я. Чувствую себя таборянским мальчишкой, которого вот-вот возьмут в первый набег. По крайней мере, ладони больше не потеют. – Дружище, ты знаешь, где она сейчас?

– Если тебе станет легче, я видел ее на фестивале, – посмеивается каган, выдув дымное колечко. – Высунься в окно ложи. Балкон сверху и слева, по-моему, ее.

Как сумасшедший, я влетаю в парапет галереи. Перегибаюсь через перила, лихорадочно шарю взглядом по сторонам. Балкон, балкон, балкон… Сверху и слева, ага…

– Надеюсь, ты понимаешь, что на виду она не ведет дел, – в спину ударяет взволнованный гуд кагана. – Лучше подождать до…

Его слова растворяются в шуме помех. Помех моего воспаленного сознания. Для меня больше никого не существует. Никого кроме. Глаза натыкаются на безликие силуэты людей, спотыкаются о балясины балконов – не тех, что нужно. Я до крови прикусываю губу: черные зрачки расширяются от века до века, и зрение мое заостряется. Язык растет, пухнет во рту, приятно давит на нёбо. Во лбу просыпается зуд.

И я вижу ее.

Дальний балкон. Высоко. Облокотилась об ограду локтями. Рукава обтягивающего изумрудного платья очерчивают тонкие предплечья, узкие запястья. Я помню эти руки. Хрупкие, белые, как только-только беленная печь. Сожми их в своей хватке – и захрустят, треснут сосульками. О Пра, как долго я этого ждал!

Я прикусываю щеку, пока глаза не начинают слезиться, а на языке не становится по-железному солоно. Так надо. Хочу убедиться, что она не мерещится мне, как все эти годы. И она правда выглядит иначе. Не та Коста, что бросила меня в Глушоте. Не та, что язвила в иллюзии шрюповой Мамы. Не лучше и не хуже, а просто… другая.

Она отнимает ладонь от лица – неестественно белого, неправдиво чистого, – и на щеке ее расцветает розовый след. Так румянились эти невинные щеки, когда она рассказывала мне про ревность. А теперь я и сам знаю побольше нее про это ядовитое чувство. Не способный выдохнуть воздух, что уже жжет легкие, пожираю взглядом маленький подбородок и крошечную горбинку на носу, что совсем его не портит. Стараюсь запомнить каждый кусочек чуть полных губ, крашенных кармином так, точно их воспалили жаркие поцелуи. Лебяжья шея, опутанная жемчужным колье; острые ключицы в зазывном вырезе платья… И главное – два большущих озера жидкой канифоли, подчеркнутых черными клювиками стрелок. Эти озера так будоражат мою страсть, что слово «глаза» кажется мне похабным, вульгарным в своей простоте. Кто в здравом уме назовет эту красоту настолько… прозаично?

Только не я. Не Брегель.

Мне приходится чуть ли не наступить на собственное горло, чтобы оторваться от ее янтарных глаз, задумчиво устремленных к куполу Фест-Арены. О, как бы я хотел, чтобы они