Начерно - Е.Л. Зенгрим

меня своим пудрово-бриолиновым течением назад. А стоит приложить силу, упираются лбами и мычат что-то нечленораздельное. От духоты спертого воздуха и жара их тел мне становится дурно. В башке вновь мутится, к горлу подкатывает ком… Но всем спектром моих эмоций повелевает злоба, тупая и бессильная оттого, что вновь теряю драгоценное время.

С третьим ударом колокола толпа чудесным образом рассасывается, но мне уже так плохо, что я с трудом разбираю дорогу. У парадного входа в Фест-Арену я обессиленно прижимаюсь к колонне. Прохладная, мокрая от дождя, она не приносит облегчения.

Перед глазами всё плывет. Ярмарка со всеми ее шатрами, палатками и прилавками сливается в одну пеструю карусель – и кружит, кружит вокруг роем назойливых цветастых насекомых.

Будь проклят этот цвейтопам. Будь проклят псикран, показавший мне его, и слабохарактерный Строжка, что не смог удержать идиота Бруга от курса этих желтых шайбочек… Да, я пропил курса два подряд, притом в трехкратной дозировке, но какого беса он меня не остановил?! О Пра, такое чувство, что сердце сейчас лопнет, забрызгав внутренности горькой цвейтопамовой кашей. Нужно закурить. Срочно.

Упав задом на ступени, я со второго раза нахожу в куртке карман. Выуживаю оттуда пачку, но вместо нее в руке оказывается сплющенная картонка. У меня нет сил даже выругаться. Единственное, что я могу, – это отрешенно смотреть, как сыплются сквозь пальцы дымлист и папиросная бумага, перетертые в труху толпой. Курительный сор, который не успел прилипнуть к мокрой мостовой, медленно, как бы вальсируя, разлетается по площади Бехерплац.

Забавно. Я снова потерял ее, Косту. И ничего не могу с этим поделать.

Ну, и где сейчас твои ободрительные вопли, куртка? Молчишь, да? А куда делся твой таборянский пафос, Бруг? «Посмотрите-ка на меня, я охотник, бла-бла-бла». М-да, похоже, права была Вилка: единственное, на что способна твоя исковерканная препаратами тушка, – опереться на колонну и наблевать себе под ноги.

Ага, вот так. Молодца, хотя бы это тебе удается виртуозно. Ай, курва, до чего же ты все-таки жалок.

* * *

С пробуждением меня поздравляет не поднос с горячим завтраком и даже не дружеское стягивание одеяла, а грубый пинок сапога. Еще не разлепив веки, я ребрами чувствую его окованный нос, а чуть позже – и тяжелую подошву, обитую гвоздиками.

– У, пьянь! – сплевывает констебль. – А ну подымайся, скотина!

Что ни говори, а пинки всех легавых неприятны одинаково, что здесь, что в казематах Республики. Но стоит отдать должное бехровским констеблям, они хотя бы не пытаются забить гвоздь мне между глаз, чтобы освободить в камере койко-место. Неловко перевернувшись на живот, я порываюсь встать. Ноги трясутся, колено подгибается – и я шмякаюсь на вытянутые руки. Ладони предательски скользят по мокрым ступеням Фест-Арены.

– Постыдился бы, тут семьи с детьми ходят! – воспитывает меня констебль. – Сегодня праздник такой, а малышам на твою пропитую рожу смотреть? Позорище!

С какой-то там по счету попытки я, шатаясь, встаю.

– Мне, может, тоже неохота смотреть на чьих-то безмозглых выродков, – севшим голосом огрызаюсь я. – Но разве Бруга кто-нибудь спросил?

Слышится щелчок констеблевского прута, перешедшего в разложенное состояние.

– Хамить еще тут будешь? Тебя манерам поучить?

– Будь дружищем, отвали, а? – Вытянув из кармана цеховую книжку, я выставляю ее перед собой маленьким бюрократическим щитом. – И без тебя башка раскалывается.

– Тьфу ты. – Прут щелкает снова, но теперь будто огорченно. – Понабирают голодранцев в цеха, а нам расхлебывай. Из какого ты?

– Из цеха имени твоей мамаши. – Не взглянув на констебля, я топаю вверх по ступеням.

– Ну и хамло, – цокает языком страж порядка, тут же вздохнув. Наверное, оттого, что не может поколотить меня прутом. – Из-за таких, как ты, страдает репутация всего города! Ух, попадешься мне еще…

– Эй, – у самого входа я оборачиваюсь через плечо, и взгляд рассеянно скользит по кокарде на шлеме констебля, не в силах зацепиться за его лицо, – фестиваль еще идет?

– Ага, как же, – фыркает тот. – Четверть часа как прошел.

– Погано, – вздыхаю я, чудом подавив новый рвотный позыв. – Спасибо и на этом.

– Бывай, – бросает констебль почти сочувственно. – И береги честь цеха, в конце-то концов…

В стенах Фест-Арены и правда стало пустовато. Нет той оголтелой толпы, что готова растоптать тебя только потому, что встал на пути. Народ сделался вдохновленным и ленивым, разбился на кучки и теперь, страдая от истомы, разбредается кто куда. Пока одни чинно пробираются к выходу, а другие обсуждают увиденное, третьи толкутся в очереди перед неоправданно дорогим буфетом.

Каким-то чудом мне удается доковылять до цех-ложи, не привлекая внимания. Ну, почти, если не считать пары отдавленных ног и подрезанной по дороге папиросы.

Оказавшись за шторой из тафты, я первым делом кидаюсь к столу. Он выглядит разграбленным: бутылки пусты, гроздь винограда оборвана, а от толстых апельсинчиков остались лишь спиральки красной кожуры. Затушив окурок папиросы о блюдо из белой меди, я наметанным глазом подмечаю недопитый бокал белого вина. Дымлист уже внес свою лепту в мое улучшившееся самочувствие, а теперь пришел и твой черед, мой маленький стеклянный друг.

Прополоскав рот, пускаю вино по горлу.

– Ну и кислятина.

– Мастер Колос говорит, это признак качества. – Я не сразу замечаю громадную меховую спину Зеэва. Каган дымит трубкой у самых перил цех-ложи, посылая в сторону сцены меланхоличные облачка. – Я думал, ты ушел с концами.

– Я тоже так думал, дружище. – Подхожу к нему с бокалом в руке.

– Выглядишь так, будто тебя обокрали, – покосившись на меня, гудит Зеэв.

– Если бы только это, – усмехаюсь невесело. По дороге в цех-ложу я на самом деле обнаружил, что карманы стали непривычно легки. Похоже, пока я отдыхал на ступенях Фест-Арены, кто-то великодушно спас мой кошель от одиночества. – Вообще, неважно…

– Понимаю. Я бы тоже предпочел быть обворованным, чем увидеть в Бехровии это. – Каган указывает трубкой вперед и вниз.

Я напрягаю севшее зрение, вглядываясь в сумрак сцены. В самом ее центре стоит футляр в золотой оправе. Украшенный красной парчой и такой длинный, что в нем поместился бы и каган. Погодите-ка, где-то я его уже видел…

– Пса крев! – Бокал чуть не выскальзывает из моих пальцев. – Какого беса здесь делает саркофаг Лактана?!

– О, так ты знаком с идолом Революции, – задумчиво закусив мундштук трубки, гудит Зеэв. – в конце респы вытащили его на сцену. Гроттед толкнул речь о сотрудничестве с Глёдхенстагом, а потом псевдоживые сыграли на клавесине.

– Псевдоживые? – Я отпиваю из бокала, надеясь кислятиной смыть воспоминания о живых мертвецах Республики. По счастью, мне не довелось сражаться с ними лично, но один вид этих ходячих