Начерно - Е.Л. Зенгрим

– И ради этой шантрапы я пожертвовал своим драгоценным временем?! – прошипел Аннешволь, когда дверь кабинета захлопнулась. – Ради парочки оборвышей?

– Качество важнее количества. Дети имеют потенциал психиков, – равнодушно объяснил Глаз, зашуршав робой по дощатому полу. – Владыка будет доволен.

– А нельзя было без меня обойтись? – фыркнул Грам.

– Нет, – обрубил Глаз. – Поскольку теперь эти образцы – твоя забота.

– Ты с ума сошел?! – Граммель шагнул навстречу, всплеснув руками, но тут же осекся. Картины изощренной расправы над ним были еще свежи. – И что прикажешь мне с ними делать? Целовать в жемчужный лобик, читая сказки на ночь?

– Твоя миссия – держать их под замком, не привлекая внимания. – Глаз по-птичьи склонил маску набок. – Когда придет время, ты сгруппируешь их с животными образцами…

– Я что, похож на няньку? – вспылил Граммель, одернув манжеты на срамных запястьях.

– …и отправишь к месту, которое укажет владыка, – непреклонно закончил шпион. – В твои задачи входит хранение психоресурса, только и всего.

Граммель выдохнул, утерев лоб.

– Допустим, жемчужный мой. – Он покорно прикрыл веки. – Но я не рабовладелец, чтоб ты знал. Ворочать золотом – не то же самое, что торговать детьми!

– Совершенно верно, – кивнул Глаз. – Но сделать это должно так, как ты любишь.

– И как же? – спросил Грам, порывисто вздохнув.

– Известно как. – В голосе соглядатая промелькнула насмешка. – Усердно и утонченно. И желательно без издержек.

Глава 17

Зеленая пьеса

Бруг. Кастрыч, 649 г. после Падения

Кишовник строился как эксперимент: плотный короб жилых строений с запрятанными внутри концернами, рынками и даже огородами. Предполагалось, такой район сможет вмещать огромное число людей и, самое главное, хотя бы частично покрывать собственные нужды… И он с этими задачами справился! Вот только градостроители прошлого не учли, что подобное место, с обилием узких лазов и укромных закутков, полюбится преступности всякого сорта, для которой скрытность – половина успеха. Так и родился Кишовник – ужасное гнездо, свитое криминалом на руинах амбициозного проекта.

Онандр Роалдссон, «Путеводитель по Жемчужине гор»

К концу кастрыча с гор подули морозные ветры. Наглотавшись холода меж скальными вершинами, они злющей зимней стаей спускались по склонам. Кусали людей за носы и щеки, пачкали инеем стены домов, мостили городские каналы коркой льда. И если от вечно теплых стоков Глёдхенстага еще валил зловонный пар, то прочая вода скоро сделалась стылой. Лодочный ход встал, рыба затаилась на дне. Сом и линь без следа исчезли с прилавков, и их заполонили вяленые гольцы с изломанными хребтами, копченые миксины длиной с палец, сушеные колюшки не крупнее грошика… Здравые рыбаки спешно снимали садки и прятали их в кладовых, обильно смазав жиром на зимовку. И только самые прожженные или голодные мужики рисковали удить на льду.

Некоторые из таких смельчаков отыскивались где-нибудь в подворотне. С заиндевевшими ресницами и твердыми от замерзшей мочи штанами, разящие перегаром, они из последних сил пучили глаза, когда их будил пинок констебля. Других находили уснувшими навечно. Иногда – по частям.

Но только сама Бехровия, цинично дымящая углем и торфом над всем этим безобразием, знала взаправду, сколько обглоданных рыбаков вынут по весне.

Тварей-вредителей, впрочем, никто не винил. Все знали, что поздней осенью они забиваются куда поглубже: в коллекторы или отстойники, где всегда тепло и душно от человеческой грязи. Иная нечисть уходила обратно на болота, чтоб перезимовать в руинах Старого города и с первой оттепелью расплодиться как следует. Пропали даже шрюпы, подавившие своей неприхотливостью крыс. Поначалу было странно не слышать их деловитого копошения под полом кирхи… Зато грызуны вздохнули с облегчением и с новой силой совершали паломничества на кухню бехровцев.

Вслед за тварями убывала и цеховая работа, под стать весу кошелей. Червонная сотня, Горный цех и «Ветбехшахт» разбирали все приличные поручения и этим жили. К счастью для них, бесы не знали спячки. А Белое братство вообще ушло в «отпуск». Братья с Билли во главе вели теперь светский образ жизни и не знали нужды. Их золотистые шляпы постоянно мелькали на аукционах, благотворительных вечерах, собраниях городских концернов и артелей. Словом, всюду, где можно завести полезные связи и упрочить власть.

Цех Хрема же едва сводил концы с концами. Хотя зима еще только намекнула на свой скорый визит, мы уже неделю жили на скромное пособие, которое, как кость собакам, подкидывал Глёдхенстаг. В кирху даже крысы не вернулись: наверное, боялись попасть в жидкий суп, который мы хлебали за обе щеки. Вино тоже не спасало положение: паршивое, третьего отжима, да еще и из горького горного винограда, его было невозможно пить просто так. А пиво, что было нам по карману, не пьянило вовсе. Поэтому из вина мы варили глёг, стараясь перебить противный вкус травами и медом, и засиживались с кружками допоздна.

В этом нищем существовании была своя романтическая прелесть… сказал бы я, не мучай меня проклятый синдром отмены. Строжка предупредил, что наши с цвейтопамом отношения достигли пика. Голова постоянно кружилась, а желудок выворачивало чаще, чем его посещали похлебка и глёг. Сдохнуть хотелось сильнее обычного, и я с неделю не покидал цеховых стен…

Хотя мысли о Косте сводили с ума. Разумеется, в те часы, когда я не горбился над тазом.

Старик трижды в день донимал меня своей компанией. Пичкал пилюлями, от которых клонило в сон, отпаивал терпким зеленоватым варевом, пока живот не надувался пузырем, угрожая лопнуть.

– Дык каково твое самочувствие, братец Бруг? – с порога интересовался Строжка.

– Прекрасно. Начинаю забывать те времена, когда дерьмо выходило только с одного конца, – как-то так отшучивался я, вытирая бороду.

– Ничего-ничего… Энту фазу перетерпеть надо, – отвечал он, увлеченно разглядывая содержимое таза. – Вскорости-то полегче станет.

И старик оказался прав. Через неделю пыток меня резко отпустило. Да, я потерял пуд веса, а из зеркала теперь на меня таращился незнакомец с впалыми щеками и нездоровым цветом лица, напоминавшим отвратную водицу из-под простокваши… Зато вернулось желание жить. Без цвейтопама.

Как только моя походка вновь стала твердой, а руки вспомнили приятную тяжесть Цепи, я уже не мог дольше оставаться в кирхе: Кишовник звал меня. А в унисон с ним подначивала и куртка, второй кожей облепив похудевшую спину.

И вот я здесь. Опять. Эта ночная вылазка – четвертая по счету, и я, наученный горьким опытом, заглушил «Вогельмир» еще на Забойном проспекте. Лучше проделать остаток пути пешком, чем обнаружить шагоход