Начерно - Е.Л. Зенгрим

Последнее, что я вижу на его шныровой морде, – задранные брови и кровавые колодцы ноздрей. На языке добычи это означает «мне больно, перестань». А потом я втаптываю это выражение в землю окованным башмаком, методично, с упоением. Пока под подошвой не становится хрустко, а тело Супони не перестает реагировать на удары.

Когда я наклоняюсь, чтобы Цепь взбежала вверх по предплечью, Лих бросает к моим ногам второго мужика. Тот валится рядом с недвижным шнырой, вскрикивает, норовит отползти прочь от сплющенной головы товарища, но парень предупредительно выставляет Сираль.

– Братцы, я всего-то шагоход вожу! – тараторит шофер. – Пустите, невиновный я!

– Не брат ты нам, курва. – Лих проводит самым острием шпаги перед его перепуганным лицом.

– Вскрывай кузов, дружище, – откинув башмаком тычковый нож-сиротку, ухмыляюсь я. – Не то мы тебя вскроем.

– Да нету там ничего, вашбродь! – Мужик припадочно хватает ртом воздух, елозя на спине, как уж на сковородке. – Двуединым клянусь, нету!

– Каналья, ты думаешь, мы не проверим сами? – фыркает Лих. Там, где Сираль на полногтя входит в бедро шофера, на его комбезе расплывается пятно. Мужик принимается мычать и охать попеременно, словно большая сердитая жаба.

– Шельма… Не могу! – Он чуть не плачет, прижимаясь лопатками к кузову. – Да меня ж порешают!

– Ага… – Я ощупываю языком сломанный клык так, чтобы он это увидел. – То есть в кузове все-таки что-то имеется? Открывай, пса крев!

Хлесткий удар Цепи по брюху заставляет его подчиниться. Когда он, подволакивая дырявую ногу, начинает возиться с замками кузова, меня охватывает хорошее предчувствие. Нет, даже не предчувствие – предсказание! Я готов хоть Пра поклясться: внутри шагохода ждет новая ниточка, которая приведет меня к Косте. Давай, заставь Бруга сомневаться! Мол, в Кишовнике могут перевозить что угодно, от бочек сляди до флаконов с менструальными выделениями Сумеречных ведьм, которым и цены-то еще не придумали…

Говорят, колдуны Спорного моря и ведьмы Ковенанта – прирожденные психики и могут обнаружить психоактивность с той же простотой, с которой мы отличаем горячее от холодного или чуем запах пролитого одеколона. Для них видеть психические колебания настолько же естественно, насколько для нас невообразимо. И вот сейчас некое смутное чувство, прорезавшееся вдруг, твердит мне: в кузове есть на что посмотреть, Бруг. Вряд ли я колдун или тем более ведьма, но кто знает? Возможно, здесь и сейчас происходит историческое событие: рождение Бруга-предсказателя.

Символично, что новый мессия родится именно тогда, когда я пришел за Костой. Ну и плевать, пса крев, что я хожу за ней в Кишовник уже в четвертый раз и до сих пор уходил лишь разочарованным, валящимся с ног от усталости… и с несварением желудка после местных закусок. Да, я пробовал шрюпятину с вертела, от которой на языке стоял вкус тухлой тины. Здесь нечем гордиться, но жизнь – она как кулинарная лотерея. Вчера ты давился шрюпятиной, сегодня хлебаешь жидкий суп из воды и колотых бобов. А завтра муть в брюхе заставит срезать мясо с кошки, черт знает когда подохшей в переулке. Зато после всех этих тягот ты сядешь за стол с жареным фазаном, поданным в меде и с веточкой полыни. В клюве у него будет крохотное печеное яблочко, а в глазницах – чистый янтарь.

Сосновая канифоль.

Скажешь, я просто ослеплен своей одержимостью и выдаю желаемое за действительное? О да, чертовски верно… А я скажу тебе, что ты идешь в гузно.

– Открыто, братцы. – Наконец-то отомкнув замки кузова, мужик открывает дальнюю из двух дверец. Удивительное дело для Кишовника: она, щедро умащенная смазкой, не издает ни скрипа. – Только ж пустите вы меня, как мы уговаривались. Я всего лишь бедный перевозчик и к тому, что внутри хранится, отношения не имею! Платят – везу, не платят – не везу…

В кузове слышится возня. Шорохов и поскребываний там – будто все шрюпы Бехровии решили перезимовать внутри. Но я-то знаю, где на самом деле зимуют одноглазые доходяги…

– Мы с тобой ни о чем не уговаривались, пса крев. Лучший для тебя выход – захлопнуть свой бальзамник и сидеть смирно. – Ухватив мужика за плечо, я вдавливаю большой палец ему под ключичную кость. Тот дергается, всхлипывает от боли и оседает на колени. – Лих, глянешь, что там?

Парень уже перемахнул через борт кузова. Сначала я слышу грохот коробок, потом – его шипящую ругань, но после всё стихает. Только к звукам возни добавляется громкое дыхание Лиха.

– Ну и? Сопишь так, словно голую девку увидел.

– Сам посмотри, – необычайно уклончиво отвечает Лих и пинком распахивает ближнюю ко мне дверцу. Шофер затравленно скулит, когда тяжелая створка наотмашь бьет его по лицу. Наученный горьким опытом, он не бранится, а только зажимает нос руками в молчаливом смирении. Меж пальцев у него багряно.

Чтобы зрение быстрее привыкло к темноте кузова, я прикусываю язык. Покосившись на меня, Лих отступает на шаг. Похоже, он впервые видит, как моя иссиня-черная радужка гла́за не то расширяется, не то лопается, пачкая белки чернилами. Уперев башмак в подножку кузова, я напряженно всматриваюсь во мрак. Тени обретают очертания и цвет – с них точно сдули пепел. Они округляют шерстистые спины: рыжие, серые, пятнистые; побивают хвостами, длинными и пушистыми, обломанными и покрытыми паршой. Сонно поводят мордами по углам, не в силах сфокусироваться на чем-то конкретном, и десятки пар блеклых, похожих на начищенные монеты глаз скользят по моей куртке.

Кошки, собаки, крысы – при желании в кузове можно открывать зверинец. В коробках бурлят живые комы хвостов и ушей, а в клетках маются дородные дворняги, просовывая мокрые носы меж прутьев. Все они не от мира сего. Не лают, не мяучат, не пищат по углам.

Я ловлю невидящий взгляд той седой псины, которой еще недавно давал чихать от дымлиста. Теперь она понуро обнюхивает пол клетки. Глядя, как из ее бородатой пасти льется слюна вперемешку с пеной, я вздрагиваю.

Чертовщина какая-то. Здесь десятки домашних любимцев и уличных бродяг, набившихся в короб шагохода, как малосольные рыбки в банку. И это не считая грызунов, о числе которых можно только догадываться. И ведь даже не пытаются сбежать! Они должны бы устроить бойню в этом кузове, но нет же: соседство их спокойно… Обкурены чем-то? Отравлены?

Я наконец вспоминаю, о чем говорили мастера в цех-ложе и о чем читал в газетах последние пару недель.

– Вот тебе и Бехровское Лихо. Вот тебе и загадочные пропажи. – Я стучу пальцем по ведру