Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Лих, твое ухо.

– А?

Он рассеянно ощупывает рану позади виска. Проводит пальцем по изуродованной ушной раковине, размазывает кровь по кудрям, точно не осознавая, что от уха у него остался крохотный рваный огрызок.

– Упырь, наверное, откусил, – с пугающим спокойствием заключает он. – Некрасиво, да?

– Девкам нравятся шрамы, – виновато улыбаюсь я, поднимая Цепь с земли.

– Наверное, так. – Он поджимает губы. – Что ж, всё одно заживет. А я буду смотреться в зеркало и каждый раз вспоминать, какая ты скотина.

– Что мне теперь, извиниться? Слезно умолять о прощении? Это ведь всё равно ничего не изменит. – Я закатываю глаза, но в кои-то веки делаю это от растерянности. Не потому что неправ, а оттого что непривычно видеть Лиха одноухим и, главное, разбитым. Отец бы посмеялся надо мной, назвал хорьком и мямлей. Да и пошел бы он в Глушоту. – Погоди же ты! Дойдем до «Вогельмир», а там…

– Не. – Оторвав от блузы рукав, парень неловко перевязывает голову. – Я не пропаду. Со мной мой друг Сираль. А ты… – он смыкает губы, нехотя проглотив оскорбление, – ищи-ка свою зазнобу.

На мятной ткани мигом проступает темное пятно.

– Только типа сделай одолжение? Найди ее наконец, а потом свали куда подальше.

* * *

Я улизнул из кирхи еще до первого заводского гуда. Рассудил, что разумнее досыпать в «Усах бедного Генриха», чем ловить косые взгляды хремовцев или отвечать на их неудобные вопросы. Так что к полудню от меня разило не хуже, чем от самогонного аппарата, а на щеке, казалось, навсегда отпечатались все неровности ольхового стола. Добавь к этому срезанную мошну с двумя оставшимися грошами – вот тебе и доброе бехровское утро. Правда, саму мошну, пусть и без монет, потом заботливо подложили на лавку. Видно, вор побрезговал забирать кожаный мешочек, когда обнаружил внутри, помимо грошей, кое-что еще.

Топлива в «Вогельмир» хватило ровно до площади Бехерплац. Потом бальзамник закашлял, прихрюкивая по-свинушьи, и моя характерная тренога заглохла враскоряку на одном из тротуаров.

Я развалился на холодных, темнее базальта ступенях Глёдхенстага. И сидел так, пока таборянская кровь дошивала мои порезы. Внизу скучковались нищие. Рваные и худые, с красными шелушащимися лицами, они не клянчили милостыню вслух, а только раскрывали ладони горстями, уткнувшись взглядами в дырявые башмаки. Выше меня по лестнице, у тяжелых бронзовых ворот, толклись горожане. Одни курили, обмениваясь новостями, другие просто сновали у входа, не желая, видимо, торчать внутри в ожидании своей очереди. Меж ними, как ласковая собачонка, вертелся торгаш-коробейник.

По площади гулял промозглый зимний ветер, завывая в арках башни. Он уносил прочь смрад немытых тел и болезни, поднимавшийся от нищих, утешал меня. Думалось, в такую погоду и мой перегар станет почти неуловимым. Но прохожие бехровцы всё равно фыркали при виде меня, дамы зажимали носы и одергивали подолы платьев, точно боясь, что ткань впитает мой спиртовой парфюм. Учтивее всех были гремлины: они просто делали вид, что меня не существует, и семенили по ступеням дальше, чуть слышно попискивая. Наверное, оно и к лучшему, что их язык мне незнаком.

Грудь уже зудела – хороший знак, но под коленом кожа то и дело рвалась снова, когда я двигал затекающей ногой. Ничего, к вечеру будет как новое. Если уж мне и есть за что благодарить отца, так за живучесть. Не бурли во мне злая, упрямая кровь Пра-бога, рожденная в союзе его семени и лона таборских дочерей сотни лет назад, быть Бругу сейчас ходячей отбивной с кучей болячек, выпадающими суставами и костями, вечно ноющими от старых переломов. Впрочем, вряд ли. Мой образ жизни наверняка бы сгубил меня намного раньше. Привел бы к унылому гниению на дне какого-нибудь безымянного оврага.

«Еще не всё потеряно», – напомнило колено ноющей болью. Действительно. Пусть и избранные Пра, таборские мужи редко доживают до почтенной старости: отрубленные головы даже у нас не прирастают обратно. Но жизнь без сечи – не жизнь, как не бывает сечи без риска. В бульоне бесконечных битв самому нужно уметь вскипать. Кажется, засунь этот дикий, неуемный норов в южанина – и тот либо взорвется, либо свихнется от бессилия. Слишком мягко, слишком розово южаково тельце. Не подходит оно для войны.

Зато подходит для лжи и предательства. Правда, Коста?

Проходивший мимо констебль погрозил мне прутом. Он объяснил в приказном тоне, что место для «босяков» – на нижних ступенях. Я же показал ему дулю – жест, понятный в любом уголке к западу от Бехровских гор. Констебль свел брови, шагнул ко мне, занеся прут для удара… и мне пришлось подкрепить дулю цеховой книжкой.

Ладно, надо поскорее разыскать кагана. Следующий констебль может оказаться не таким сговорчивым, как этот. Есть такой дивный сорт легашей, которым в удовольствие выписывать предупредительные листы или, еще лучше, устраивать досмотры. А я не горел желанием объяснять, что за дьявольщину прячу в мошне.

Каюсь, на самом деле я не рассчитывал найти Зеэва в необъятной громаде Глёдхенстага, тем более так быстро. В отличие от прочих бехровцев в очереди я не переминался с ноги на ногу, не поглядывал на золоченую башенку часов, что возвышалась посреди палаты бессменным тикающим гвардейцем. Тягучее течение времени действовало на меня успокаивающе.

Получи номерок, подай прошение, затем ожидай. Потолкуй с гремлином в оконце справочной, зевни сорок четыре раза, пока слеповатый работник сверится с журналом посещений.

Бюрократическая волокита, так ненавидимая простым людом, отсрочивала момент разговора с каганом. С одной стороны, я подсознательно стремился избежать его: воспоминания о нашей фестивальной размолвке были еще свежи. Но с другой – жаждал новой встречи всем сердцем, да так, что мои ладони наверняка вспотели бы, если б могли.

Зеэв – неуступчивый горный баран, но на его рога замысловатым узлом намотана ниточка. Нить, тянущаяся к Косте через ублюдочный, умирающий от дурмана и нечистот лабиринт Кишовника. После вчерашнего возвращаться туда без зацепок уже не казалось удачной идеей.

По словам гремлина вышло, что еще утром каган отметился для посещения архива. Я вздохнул от облегчения и досады сразу. На втором этаже башни, в приемной зале архива, меня встретил другой гремлин, одетый в строгий костюм. Подняв над столом короткоусую, необычно острую мордочку, он настороженно изучал меня через выпуклую линзу окуляра. Серая, как у мыши, шерстка на его макушке была убрана в забавную кисточку.

– Центральный городской архив, – гремлин ошеломил меня мелодичным