Начерно - Е.Л. Зенгрим

сшибая вездесущие свечи, мы пробираемся вперед. Ощущение чужого присутствия вновь одолевает меня, но широкая спина кагана, что маячит впереди, чуть ободряет. Чего не скажешь об отпечатках лап. Чем ближе к партеру, тем больше нахожу следов на рваных обоях и протекшем потолке. Часть из них старые и сухие, но прочие оставлены недавно и даже влажно блестят в полумраке. После тесной галереи наступает черед душной комнатушки. Сегодня портьера не отъезжает в сторону, и каган, раскинув руки, проходит ее насквозь. Я юркаю следом, прячась за его спиной от клубов поднятой пыли.

За портьерой приходится прикрыть глаза ладонью, чтобы не ослепнуть. В большом зале театра непривычно ярко: вдоль братских могил, куда свалены велюровые кресла, пылают факелы, а необъятная люстра вверху сияет огненным шаром. Под ней, стонущей от тяжести тысяч зажженных свечей, я ощущаю себя муравьем, на которого гадкий мальчишка направил линзу в солнечный день.

Но упырям не нужно столько света, они порождения ночи. Вся эта ослепительная броскость – для нас.

Только мои глаза привыкают к свету, я изумленно кружусь на месте. Всюду, куда достает взгляд, бурлит упыриный рой. Бельэтаж и балконы кажутся живыми, одним волнующимся организмом. Мертвенно-серый, многоглазый, тысячерукий, он неотрывно следит за любым моим движением.

Вдруг зал оглашает каркающая команда. Поднимается гвалт. Упыри колотят по доскам дырявыми ведрами, обломками вешалок, человеческими костями, обглоданными до матового блеска. Иные стучат по парапету кулаками или хлопают в ладоши. Мгновение – и шум обретает ритм. «Тум-тум-та-да», – грозно звучит дерево. «Тум-та-да-дум», – подхватывают кости и ржавое железо. Это не просто незатейливый мотив, чтобы упыри могли позабавиться, а барабанная дробь шагающего войска.

В ритм вмешивается слово. Хриплое, злое, лающее псом и шипящее змеино.

– Что они повторяют, пса крев? – спрашиваю я кагана, стараясь перекричать упыриный хор.

Сонм кривых пастей повторяет незнакомое слово снова и снова. Упыри выдавливают его из себя с таким надрывом, с каким чахоточник отхаркивает гнойную мокроту. Их зубы клацают, подбородки скользкие от слюны.

– «Хусса», – помедлив, отвечает Зеэв. – «Добыча».

Когда под дикую музыку мы подходим к оркестровой яме, ритм становится бойче, словно каждый шаг навстречу пропасти, усеянной острыми штырями, равен движению дирижерской палочки.

Сцена тоже освещена. Сегодня огнефеи, эти маленькие безмозглые комочки, возбужденно мельтешат в бутылях, лучась едва-едва багровым. По центру сцены на своем троне с фальшивой позолотой восседает Перуун. Мечтательно прикрыв веки, он будто целиком погружен в бесноватую мелодию упырей. По бокам от него стоят неподвижные фигуры Лирика и Инжении.

– Перуун! – Громогласный рев кагана оглашает зал, но даже его луженой глотки недостаточно, чтобы перекричать упыриный хор.

Перуун молчит, не размыкая век. Грудь под бордовым фраком не движется, ноги в пурпурных брюках, отглаженных до стрелок, будто вросли в доски сцены. Только правая рука упыря, бледная и аккуратная, что у куклы, сохраняет подобие жизни. Она поглаживает что-то крупное, примостившееся у него на коленях. Мясистое, складчатое, это что-то чуть шевелится, когда пальцы Перууна касаются его кожи.

– Именем цехового братства, холера тебя разбери! – не сдается каган, сжав кулачищи. – Прекрати этот цирк!

Рука Перууна внезапно замирает. Отвратительное создание на его коленях, как бы требуя, чтобы ласки не прекращались, избалованно изгибает спину, потом приподнимает передний конец… и сквозь тонкую, почти прозрачную кожицу проступают очертания детского личика. С шарами невидящих глаз, временно покрытых оболочкой. И ртом, еще беззубым, но уже просительно раззявленным.

Это кокон. Нет, скорее личинка. А внутри – безобразное упыриное потомство.

Пока оно беспомощно, но вскоре после вылупления научится истязать чужую плоть. Даже сейчас мне мерещится, что личинка пробует ухватить деснами собственную кожицу, а рот ее вопит беззвучное «хусса».

«Какая жирная гусеница, – гаденько хихикает куртка. – Интересно, как она будет пищать, если ее раздавить… Ну же! Давай попробуем!»

Перуун с театральным изяществом поднимает руку над собой и тоже, повторяя за каганом, сжимает ее в кулак. В ту же секунду упыриная музыка смолкает, а в зале становится непривычно тихо. Старший упырь вдруг резко открывает глаза, бесцветные и не сулящие ничего хорошего.

– Мне думалось, в прошлое наше рандеву я выразился достаточно ясно, старый друг, – вначале голос его звучит лениво, но в конце уже почти рокочет, эхом отражаясь от стен, – что не желаю больше лицезреть монсиров в своем доме.

Упыриный рой несогласно ропщет. Они-то уж точно были бы рады отведать моей боли.

Пышные ресницы Инжении чуть подрагивают. Я нутром чую, что смотрит она именно на меня. При других обстоятельствах я бы уже поплыл от тонких изгибов ее тела. От фаянсовой кожи, кажущейся светлее, чем белый атлас ее тугого, но скромного платья. От лакричных кудрей, ниспадающих на узкие плечи.

«А вот я рада тебя видеть», – как бы трепещут ресницы. Виолончели поблизости не видно, но опасность растворена в воздухе, словно даже острые скулы упырицы способны вскрывать вены.

– Всё изменилось, Перуун, – гудит Зеэв. – И твое положение тоже.

Седовласый упырь выпрямляется на троне, впившись ногтями в подлокотники. Отвратная личинка вздрагивает от испуга.

– И каково же теперь мое положение, позвольте узнать? – Его губы искривлены в подкове серебряных усов. – Если зрение меня не подводит, я неизменно сижу на своем законном месте, в окружении своего рода. А вы, монсиры, всё такие же непрошеные гости. С одним лишь огорчительным – для вас – нюансом…

Согнувшись в коленях, он вмиг поднимается на ноги. Личинка шмякается о сцену, скатившись по штанине его брюк, и недовольно скрипит. А затем с удивительной прытью забивается в тень трона.

– Мое гостеприимство исчерпано, Зеэв.

Сзади доносятся звуки тяжелых ударов. Обернувшись, я замечаю, как упыри один за другим спрыгивают в партер.

– Дружище, по-моему, нам пора, – шепотом окликаю кагана.

Но ему всё равно. Ни единым мускулом не дрогнул.

– Твое гостеприимство – не единственный закон Бехровии. Тебе ли этого не знать. – Зеэв опускает голову. Еще чуть-чуть, и его бакенбарды вспорют шубу на груди. – Есть и другие законы, которые твое семейство нарушило. Вы расскажете всё, что вам известно. Либо мне, либо в казематах Глёдхенстага.

Перуун весь каменеет, не то от шока, не то от мастерски сдерживаемой ярости.

– Ты блефуешь. – Его глаза сужаются в щелочки, а потом он внезапно заходится в приступе горячечного смеха. – Ну конечно! Какова игра! – Он одаривает нас вялыми хлопками аплодисментов. – Браво, монсир каган! Право, на жалкую толику времени ты даже сумел выбить меня из колеи!

– Я никогда не обманывал тебя, – вздыхает Зеэв. – И сейчас не стану. Я лишь даю тебе и твоему семейству возможность признаться. И уладить дело малой кровью.

– Как великодушно. – Перуун