Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Уж не на рынке купил, дружище.

– Кишовник? Уверен? – Он сунул палец в мошну. Внутри хрустнуло. – Не может быть.

– А я тебе о чем? Еще как может!

Вновь затянув ремешок, каган опустил кошель на кипу книг. Затем отложил «Народы и судьбы» на край стола, выругался, вспомнив про трубку, и в спешке, не свойственной ему, пихнул в глубокий карман шубы.

– Холера, – опять буркнул он, сворачивая карту в длинный рулон. – Надеюсь, оружие с тобой?

– Обижаешь, дружище. – Я прихлопнул по груди, где под курткой свернулась Шенна. – Но я всё жду, когда ты начнешь умолять старину Бруга о подробностях.

– Некогда. Расскажешь по дороге.

– А мы что, куда-то спешим?

– Да, – прогудел Зеэв, вытащив из-под стола что-то длинное и тяжелое, сталью громыхнувшее по изогнутым ножкам. – Пора навестить Перууна.

В кулаке он сжимал свой причудливый топор, чей зубчатый диск мрачно сверкнул в свете канделябров.

* * *

До Красного квартала мы добирались на масел-тросе. Сидя на скамье, Зеэв внимательно слушал мой рассказ о событиях в Кишовнике. Он не перебивал, не задавал вопросов, лишь изредка просил быть лаконичнее, когда я чересчур вдавался в подробности. Остаток пути прошли пешком. На этот раз менталевую арку мы преодолели без задержек: констебль, учтиво отсалютовав каской, даже не потребовал цеховых книжек.

– М-да, дневной свет совсем не красит это местечко, – протягиваю я, когда арка за нашими спинами вновь брызжет искрами.

– В красивые места смертников не ссылают, – хмуро отвечает каган.

Ранним вечером, пока сумрак и алый свет фонарей еще не окутал всё вуалью загадочности, Красный квартал – просто мертвый, брошенный край. Не отличить от тех городков на Западе, по которым прошлась республиканская армия. Серые руины с пустыми глазницами окон, запустение, курганы разграбленного хлама в переулках. Разве что без следов пожарищ и освежеванных трупов, которыми так грешат карательные бригады респов.

Под тяжелым свинцовым небом фонари кажутся погребальной процессией. Сотни худых фигур в стеклянных шапках, что вереницей уходят вдаль до самого театра. Кажется, эти фонари – единственное, до чего не добрался разрушительный упыриный рой. Если бы алое пламя не усыпляло их ночью, а днем не слепило ненавистное светило, валяться бы и фонарям где-нибудь в недрах порченого скарба, из которого упыри складывают гнезда.

Ночью квартал заставлял кишки беспокойно ворочаться в животе, но вечером он навевает странную тоску. Во мраке домов, где раньше мерещились голодные глаза и зубастые морды, теперь бродят шепотки давно ушедших жителей. В палисадниках, колючих от сухого бурьяна, мелькают тени детей, чей смех никогда не разобьет звенящую тишину. А впереди, по краю мостовой, ветер шуршит холщовым обрывком, точно неупокоенная психика дворника, обреченного мести улицу до конца времен.

«Выше, сука, нос! – кричит куртка. – От такого настроя стареют, Бружок!»

Мне это не грозит: таборяне редко доживают до старости.

– Если ты продолжишь молчать, Бруг сдохнет раньше, чем мы дойдем до упырей. – Носком башмака я на ходу подгоняю холщовый обрывок. – От уныния.

– Я думаю, – отрезает Зеэв.

– Надеюсь, о том, что мы будем делать дальше?

– Тут как раз думать не о чем.

– Ну давай, просвети меня, о великий горный стратег… – Скривившись, я хлопаю по карману куртки в поисках папирос, но карман пуст и слипся, как мой желудок.

– Входим, – не сбавляя шага, рубит каган. – Призываем Перууна к ответу. Он отвечает, так или иначе. Узнаём, где у них лаз. Обсуждаем, что делать с Лириком и кто еще в этом замешан, кроме него. Перуун по-семейному решает проблему. Докладываем Глёдхенстагу.

– Вот это ты замахнулся, дружище. Смотрю, планы твои грандиознее, чем у центварского императора. – Мои губы трогает невеселая усмешка. – Только сомневаюсь, что папочка так просто сдаст нам своего упыреныша. И с чего ты вообще взял, что Перуун сам в этом не замешан?

– Если бы он хотел, то уже давно б разорвал договор с городом. – Каган дергает головой, точно отмахиваясь от моих слов. – Перуун – упырь старой закалки. Такие не развязывают войны вопреки данным клятвам.

– Так говоришь, будто вы с ним пуд соли на двоих съели.

– Так и есть, – хмуро отвечает он. – И ради Бехровии Перуун съел не меньше моего.

Глядя на несгибаемого, что чугун, кагана, я жалею, что не могу похвастаться его уверенностью. По мне, упыри и правосудие – несовместимые вещи. На что вообще Зеэв рассчитывает? Всё равно что влезть на псарню без портков и надеяться сбежать оттуда с целой задницей.

В ушах звучит холодный, как монашеская келья, голос Лирика: «Мне только того и надо».

– Ладно, дружище, тогда представь на мгновение, что Перуун потерял контроль над своим очаровательным семейством. – Я ежусь, не от ветра, а от высказанной мысли. – Что тогда?

– Невозможно.

– Просто представь, пса крев. У тебя что, напрочь отсутствует воображение?

Каган вздыхает, выпустив облачко пара.

– Будем пробиваться к выходу.

Я чуть не спотыкаюсь от того, как просто он это сказал.

– Вдвоем?! Против этой своры? Ты обезумел, что ли?

– Снаружи нас защитят фонари. А за аркой будут ждать мои люди.

– А что, сложно было дождаться твоих людей до визита сюда?

– Я отправил посыльного еще из Глёдхенстага, пока ты искал, у кого стрельнуть сигарету. – Он бросает на меня неодобрительный взгляд, насупив брови. – Но со Склонов путь неблизкий. Потеряли бы время.

– Ну да, время… – фыркаю я. – А так потеряем жизни.

* * *

За тяжелыми дверями театра «Мистерий» нас встречает тишина. Только хруст стекла под ногами и шарканье старой ветоши позволяют думать, что причина потустороннего покоя – не мои заложенные уши. Театр словно вымер.

Я с сомнением поглядываю на кагана. Тот, сведя кустистые брови, кивком указывает вперед.

В воздухе стоит густой запах брошенного жилища, сырости, воска. Пыль вьется в теплых нимбах свечей, вросших в завалы скарба и дряхлой мебели. Пляшущие огоньки уходят шеренгой в глубь рукотворной упыриной пещеры, будто приглашая следовать за ними. При всей захламленности театра для меня остается загадкой, как он до сих пор не вспыхнул от одной случайно упавшей свечки. Кажется, само пламя брезгует лизать его нечистые стены. В боковых коридорах, больше похожих на огромные крысиные норы, тоже правит безмолвие. Не слышно ни беспорядочного копошения, ни шепотков.

Никакого кряхтения.

Или отрывистого воя.

Или ритмичного скрипа, как от кресла-качалки.

Всё то, чем «Мистерий» будоражил мой слух раньше, пропало, будто театр изменил свой репертуар и теперь играет иной спектакль. Этюд тревожного ожидания. Пьесу неизвестности.

Спотыкаясь о деревянный лом, влипая ладонями в разводы на стенах и чуть не