Начерно - Е.Л. Зенгрим

Не знаю, как он разбирает дорогу в темноте, но мне приходится до крови прикусить язык. Во рту льется железом, глаза заволакивает чернота, однако контуры Красного квартала обретают четкость. С нею приходит и боль, когда ранки трутся о нёбо. Упыри наверняка почуют ее, но вряд ли она подстегнет их сильнее выключенных фонарей.

Мы бежим, пока легкие не начинает жечь. «Хватит», – жалуется саднящее горло. И мы юркаем в один из переулков, чтобы перевести дух. Отчаянно всматриваемся в крыши домов, боясь заметить тени, скребущие когтями по черепице. Потом переглядываемся и бежим снова. И так опять и опять. Кажется, за то время, что мы стираем ноги, Красный квартал удлинился вдвое. Кропотливо нарастил новые руины и дворы, глотая истерзанную Перуунову психику.

– Ему конца нет, – задыхаясь, вслух думаю я.

– Уже почти, – бросает каган. В руке его опасно раскачивается топор. – Выход совсем…

Конца этой фразы я не слышу, только шипение у самого уха, с каким приземляется в щебень неясная тень. Я чувствую царапанье по куртке, но не боль – зоброва кожа выдержала. Однако от самого удара, сильного и неаккуратного, валюсь на землю, глотая пыль. Оттолкнувшись содранными ладонями, успеваю перевернуться. Там, где секунду назад было мое лицо, мостовую рыхлит костистый штык.

Шенна реагирует быстрее меня. Соскочив с предплечья, кидается в ноги упырю. Тот шипит вновь и припадает на колено, силясь сорвать стальные звенья. Опутанная лапа чуть дымится.

– Хусса, – клекочет он, ломая зубы о металл. – Первый! Мое! Лирик дал играть!

Я приподымаюсь на локте, и слепой, наотмашь удар его руки-штыря чиркает по моей бороде. Под смолистым волосом щиплет.

– Берегись! – гремит каганов голос.

Упырь успевает лишь оторвать морду от лапы, когда топор с сочным хряском врубается в его горбатую спину. Вмиг осоловевший, разрубленный напополам до самой грудины, упырь как ни в чем не бывало сжимает древко топора здоровой рукой. И у него почти получается: железо поддается, вершок за вершком выходит из дымящейся плоти… Как вдруг лезвие приходит в движение. Голова топора вращается циркулярной пилой, погружаясь всё глубже. Предсмертный крик упыря тонет в чавканье и скрежете по кости. Я уже стою на ногах, когда измятый, точно в тупой мясорубке, труп твари обмякает. Шенна ворчит вибрацией в моей ладони. Топор ей не нравится.

– Это только первый, – смахивая клочки дыма со лба, гудит каган. Вся его шуба будто тлеет от упыриной крови. – Будут еще.

– Не сомневаюсь.

К концу квартала улица раздается вширь. Мы несемся по самой середине, чтобы мерзкие твари не достали сверху. А шум всё нарастает. В тусклом свете луны чудится, что Красный квартал заполонили блохи: так много черных точек скачет по крышам. Ночной воздух звенит от упыриного лая. Где-то вдалеке печально поет виолончель.

Но на сердце вдруг становится легко – впереди темным зевом маячит менталевая арка.

– Нет, – взвываю я, запоздало остановившись. – Да какого же беса!

Арка включена, и ярко-голубые лохмы психических разрядов осыпают землю.

Как там говорил Зеэв? Можно сознание потерять? Ну и ладно. Всё лучше, чем ушастая морда, рыскающая у тебя в кишках. Зажмурившись, я уже заношу ногу, чтобы шагнуть насквозь.

– Стой! Кто-то выкрутил на полную, – содранным от бега голосом хрипит каган. – Войдешь, и мозги изжарит до шкварок.

– И что предлагаешь делать? – Из горла вырывается нервный смешок. – Переночевать на пороге?

– Эй там! – стиснув топор под мышкой и сложив ладони вокруг рта, ревет каган в арку. – Именем Глёдхенстага, открывай! Это Горный цех!

– И Хремов цех! – рычу и я. – Открывай, мать твою!

Ответом становится непреклонный рокот менталя. А за спинами уже шуршит брусчатка Красного квартала.

– Папа умер, ху-у-усса, – протяжно гавкает сзади.

Мы оборачиваемся, и у меня сводит живот. Обступив полукольцом, почесываясь и дрожа от возбуждения, десяток упырей лапает нас взглядами, отсвечивающими менталем.

– Теперь есть новый папа, – басит один из упырей, косая сажень в плече.

– Всё можно, – ощерившись капканом зубов, постанывает другой, маленький и кривой, как саранча. – Мякотку драть, печенки ковырять… Дайте и мне помацать, кудой кончите…

Хрустнув шеей, каган перехватывает топор.

– Так подойдите и возьмите, сукины дети, – гремит он.

Шенна изгибается в руке живым хлыстом, пока я оцениваю наши шансы. Перевернуться бы в беса – и дело с концом. Вся легенда с «цеховиком Бругом» пойдет коту под хвост, да и хрен бы с ней… Лучше весь остаток бехровской истории скрываться в тенях, чем размазывать внутренности по Красному кварталу. Да вот только, как назло, лоб даже не чешется. Чертов Нечистый, в каких закоулках души ты бродишь, когда так нужен?!

– Только двиньтесь, и я войду в арку, – вру я, сам себе не веря. – Сгорю, а вам ни капли психики не достанется, уроды.

Упыри напрягаются. Оглядывают нас жадно, давятся слюной. В какой-то момент мне кажется, что они не рискнут, не решатся испортить добычу. Но тут самый крупный из них заходится утробным хохотом. Уши его, рваные и изломанные, покрыты колючками шрамов.

– Гонишь, хусса. Ссышь, никуда не войдеш-ш-шь. – Он переставляет ногу и весь собирается, готовясь к прыжку. – Шапку из твоей хари сделаю…

Он хитро щерится напоследок и подается вперед. Прочие упыри тоже двигаются, прижимают уши к бугристым вискам. Зеэв заносит топор. И тут чья-то твердая рука хватает воротник моей куртки – и увлекает назад, в арку. По телу рассыпается боль, булавками вонзаясь под кожу. Менталь не дает мне и слова вымолвить, скукоживает крик где-то между гландами. Один из упырей, метнувшись ко мне, странно спотыкается и плашмя, как подрубленный, валится на землю. Он корчится и верещит, норовя вырвать из раздробленной челюсти хохолок арбалетного бельта, но тот прочно пригвоздил упыриную пасть к груди. Я внезапно вспоминаю Вилку и ее самострел. Но ведь…

– Вышли! – гикает незнакомый грудной женский голос. – Врубай!

Менталевая арка вспыхивает синим так близко от моего лица, что волосы на голове встают дыбом. А я ведь даже и не заметил, что ее отключали… О Пра, неужели я снаружи? Не верится.

Упыри тормозят перед аркой, точно врезавшись в невидимую стену. Шипение досады, всхлипы боли. Позже всех замирает самый мелкий и кривой, похожий на саранчу.

Рослый мужчина, укутанный в мех, возникает сзади. Сначала я принимаю его за кагана, но ошибаюсь. Незнакомец поднимает руку, взмахивает в воздухе, и что-то темное и тугое, как кнут, прорезает менталевую арку насквозь.

Шею упыря-саранчи стягивает петля аркана. Он не успевает и взвизгнуть, когда мужчина рывком затягивает его в арку. Зато потом ему дают накричаться вдоволь.