Начерно - Е.Л. Зенгрим

Последний отблеск моей старой жизни. И очистительное пламя новой.

От видов Бехровии меня отвлекли горцы. Пока Борз в свете масел-фонаря расстилал на вересковнике выделанные овечьи шкуры, Чаха принесла закопченный котел, поднос, полный пшеничных лепешек, и пузатую чашу вина.

– Садись давай, – поманил меня рыжеволосый Борз. – Когда горцы едят, за них постоят горы.

Чаха с Борзом сняли сапоги и, скрестив ноги, уселись на шкуры. Я последовал их примеру.

– Повезло тебе, – с гордостью сказала Чаха, снимая крышку с котла. – Мясо такое свежее, что еще утром паслось на этом самом лугу.

От котла валил пар, а от пряного запаха, разлившегося в воздухе, мой рот наполнился слюной. Чаха вооружилась кинжалом и, ловко вынимая бараньи ребра, истекавшие соком и жиром, горкой укладывала на поднос, прямо на лепешки.

– Чаха до́бро кухарит, – кивнул Борз, подавая мне рог, до краев полный вина. – Да одним мясом сыт не будешь. Беседа – вот что горца кормит. А беседу кормит хмель.

– Хмель? – удивился я, с сомнением поглядывая на содержимое рога. – В вине-то?

– Что, дольники до такого не додумались? – усмехнулся Борз. – Пей до дна, Бруг. И улыбайся широко!

Таборяне тоже пьют из рогов, только из зобровых. Наполненный рог уже не поставишь на стол, не расплескав напитка. Рог всегда осушают до конца, потому пить из него – удел сильных и славных людей. Так отец говорил про таборян. Интересно, что бы он сказал, повстречав бехровских горцев?

Вино оказалось кислым, но пить его было во сто крат приятнее, чем то пойло из жмыха, что мы глушили во мраке кирхи. То ли дело в ночном великолепии Склонов, то ли в хмеле, дарившем интересное фруктовое послевкусие… однако в кои-то веки я ощутил удовольствие.

За первым рогом поспешил второй. Чаха встретила его тостом.

– Высоко взбирайся, Бруг, – улыбнулась она обветренными губами, – и никогда не падай!

После вина горцы напали на пищу. Сначала я мешкал, боясь накапать жиром на шкуры. Но, глядя на Чаху с Борзом, без угрызения совести вытиравших грязные пальцы о бараний мех, стал есть по-таборянски.

Я и забыл, когда в последний раз пробовал настоящее мясо. Когда первое ребро коснулось языка, мой желудок восторженно взвыл. Уминая мягкую, пропитанную соком лепешку, я пел дифирамбы умению Чахи. Та без лишней скромности кивала.

– Что правда, то правда. Бери еще.

В меня будто вселился вечно голодный Шфельгин. Я жадно набивал брюхо, заливал в горло вино, а когда челюсти уставали жевать, растекался в словах благодарности.

– Волчий у тебя аппетит. – Борз утер полушубком промасленный ус. – Но у меня медвежий!

Стоило показаться дну котла, я вздохнул с облегчением. Больше жрать было невозможно… Но я передумал, когда Борз вынул откуда-то головку твердого овечьего сыра.

– Хмель хорош к беседе, – хохотнул он, нарезая головку кинжалом на толстые ломти, – а сыр – к хмелю.

– Пса крев, – я ослабил ремень на штанах, – Бруг теперь ваш должник.

– Обидные вещи говоришь, – цыкнула Чаха, покачав головой. – с гостей долгов не берут, разве что доброй историей. Расскажи, откуда ты поднялся к нам? Из дола?

– Из дола, но не этого, – ответил я пространно. – с Запада.

– Ай, выходит, много историй знаешь. – Глаза Борза блеснули в свете фонаря. – А горы там есть?

– Есть, – кивнул я, тут же ухмыльнувшись. – Да только выше ваших не видел.

– Ай да лис! – прыснул Борз, хлопнув себя по колену пустым рогом. – Знаешь, как горцу угодить! Тогда ответь мне вот что…

Истории лились быстрее, чем вино пропадало в наших глотках. Неподалеку седовласый старик погонял посохом отару овец, черных и белых в звездном сиянии.

Как только я бегло и осторожно, не вдаваясь в подробности, рассказал о таборянском ритуале взросления, когда юнец должен упокоить заложного, Борз всплеснул руками.

– Вот это добрые дольники. Как, говоришь, племя их зовется?

– Не помню уже… – съюлил я. – Сам-то лишь по слухам знаю, дружище.

– Жаль… – цокнул языком Борз. – Добрый народ. А вот у нас есть закон, что молодняк с горами пляшет. Каково, а?

– Кто из отрочества хочет выйти в горцы, – икнув, продолжила Чаха, – тот должен на краю обрыва станцевать. В хороводе, понял? Красиво это: старики на дудках играют, а старухи поют так, точно сами в юность вернулись.

– И вот музыка играет быстрее, – Борз начертил ломтем сыра на шкуре круг, – отроки пляшут быстрее. Музыка бешеная, танец бешеный! Хоровод близится к обрыву, пока сапоги уж не чертят по самой кромке…

– Сорваться проще, чем барана заарканить, – с нескрываемым наслаждением сказала Чаха, отхлебнув из рога. – Бывало, весь хоровод кормил костьми пропасть. Зато кто отплясал справно, тот доказал, что достоин собственной отары.

– И правда, достойный закон. Ничуть не хуже моей истории, – согласился я. – И что же, каган тоже танцевал?

Чаха с Борзом переглянулись.

– Каган, ну, не родился на Склонах. – Как бы смущаясь, Борз потупил взор. – Он пришел к нам из дола взрослым мужем.

– Как это? – Я поднял бровь. – Разве может дольник стать каганом?

– Каган Зеэв – исключение, – фыркнула Чаха, отбросив рог на шкуры. – Сами боги послали нам его. Как освобождение от старого кагана, да сотрут его имя горные ветры!

– Скверным он был, непримиримым. – Борз сплюнул в вереск. – Пока он вел нас, мы с дольниками рубились каждую зиму. Сходили со Склонов, пускали петуха по домам…

– Да только гибло нас больше, чем мы забирали дольников. Гремля, подземники эти, хоть ростом малы, извели треть каганата, – вздохнула Чаха. – Я еще соплей была, когда Зеэв бросил вызов старому кагану, этому безумцу проклятому.

– И затанцевал его, можешь представить? – Борз расширил окосевшие от вина глаза. – Дольник кагана!

Как я ни старался, а представить Зеэва пляшущим так и не смог.

– Ай, каких бы сильных детей я могла ему родить, – вздохнула Чаха, поглядев влажным взглядом на небо. – с моими-то бедрами… Да Зеэв бы имена им устал выдумывать…

Мы болтали и болтали до тех пор, пока седой пастух не погнал свою отару домой. Старик еще стоял у входа в пещеру, пересчитывая животных по головам, когда звезды заслонила могучая тень Зеэва.

– Да преумножатся твои бараны, каган! – заплетающимся языком воскликнула Чаха, вскакивая со шкур. Щеки ее горели румянцем. – Желаешь вина? Мяса? Для тебя ягненка зарежу… – икнула она, – хоть сейчас!

Зеэв вошел в круг света фонаря и молча уселся перед пустым котлом.

– А мы тут, – Борз, пошатываясь и чуть не падая, поднялся на ноги, – из гостя байки выжимаем. Да и сами не отстаем, вона как…

– Спасибо вам. – Не поднимая глаз на горцев, каган вытащил из-под шубы