Начерно - Е.Л. Зенгрим

потерял всякую осторожность. Если в погоне за Констансией ты погибнешь, что прикажешь делать мне? Ползать по миру цепью до скончания времен? – Задрав подбородок, она скрещивает руки на груди. – Но нет, ты собираешься сунуться в самое пекло! Разве можно подходить к обрыву вот так, с горячей головой?!

Не поддавайся на эти уловки, Бруг. Бес лишь подтачивает твою уверенность, чтобы сломить волю. Помни: она тебе не сестра и не подружка, а одна из дочерей Эраты. Плодить смутные надежды, сеять соблазны и сомнения – очень в их стиле.

– Думаю, тебе следует переосмыслить всё в самый последний раз, – продолжает она, пожав плечами. – А перед этим сбросить пар. И если для этого столь удачно подвернется Вилка… или любая другая, почему бы не воспользоваться шансом?

– Дай мне проснуться, Шенна!

– Просто хотела, чтоб ты знал, Бруг: я волнуюсь. И не только за себя, – вздыхает демоница. – Ну ладно, проснуться так проснуться…

По щелчку ее пальцев зал начинает таять: гагат становится блеклым, что сигаретный дым, а рубин дешевеет до розовой стекляшки. Вслед за ними отступает и мой гнев – глупый, ребяческий и непонятно откуда взявшийся.

– Постой, – вырывается у меня.

Шенна возникает тут же – паря в воздухе, чуть не касаясь моего носа своим.

– Да, милый? – без всякого кокетства шепчет она, внимательно изучая мое лицо.

– Я никогда не спрашивал у тебя, – отвожу взгляд, – чего ты сама-то хочешь?

– Быть с тобой, разумеется, – отвечает неискренне, как по команде, недоверчиво склонив голову.

– А если честно? Свободы? – называю я самое очевидное и замечаю, как глаза ее на миг вспыхивают алыми кострами.

– А кто ее не желает? – намотав на палец бронзовый локон, хмыкает она.

– Я могу разлучить тебя с цепью, – говорю вдруг. – Вернуть в Эфир, когда всё…

– О-о-о нет. – Шенна обнажает зубы в улыбке, а после толкает меня в грудь. Но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы самой отплыть на пару шагов. – Это было бы слишком топорно, не находишь?

Я смотрю на нее и не могу понять, шутка то или нет. На мгновение кажется, что улыбка ее – бесовски идеальная, ужасно белая меж черных губ – есть улыбка досады. Чем же я так уязвил тебя? Предложением свободы?..

– Но это потом, – находится Шенна. Не проходит и секунды, как она вновь прищуривается, изогнув уголки рта в привычной кокетливой манере. – А пока пускай в наших отношениях сохранится интрига, ведь недосказанность так томительна… Правда, милый?

Глава 19

То, что кончается

Бруг. Кастрыч, 649 г. после Падения

Падение в бездонный разлом – апофеоз служения Упавшему; последняя, самая истовая молитва. Неверные ругают сей священный ритуал, обзывают напрасным душегубством… но причина их отрицания кроется в невежестве. Им трудно признать, что падение всегда добровольно и сознательно. Что каждого ступившего на край разлома вели сюда долгие размышления и споры со своей изнанкой.

Мы чтим сей ритуал свято, ибо знаем: то есть проявление истинной любви к Упавшему. Проявление фатализма, интимное и жертвенное.

Последний шаг – всегда самый важный, говорю я. Ведь шагнув в бездонную тьму, уже не повернуть назад.

Иерофант Северин, «Пред бездной»

Я просыпаюсь от стука. День уже клонится к закату. Не успел я даже протереть глаза, как дверь распахивается от пинка. Странно, я был уверен, что запер ее перед сном…

На пороге вырастает Табита. Серый мужской костюм, извечный горшок волос мышиного цвета. Бегло оглядев мою комнатенку, царство бардака и нечистых помыслов, мастер потягивает переломанным носом. И хмыкает насмешливо: в воздухе стоит винное удушье.

– Чую, сынок, кое-кто славно покутил минувшей ночью. – Она соединяет руки на груди так, что костюм трещит на широких плечах. – И ни капли не оставил своему цеховому мастеру, ага?

Я думал, она будет рвать и метать. Из-за того, что пропал на двое суток. Из-за того, что втянул в свои дела Лиха, а в особенности – из-за его откушенного уха. Но Табита, кажется, явилась в приподнятом настроении.

– Так получилось. – Дыхнув на ладонь, я морщусь. – Не было времени обо всем рассказать.

– На твое счастье, тебя опередили. – Выхватив из кармана пиджака вскрытый конверт, кидает его на секретер. – Сначала я собиралась провести воспитательную беседу, какого гамона я узнаю обо всем от Билли, мать его, Кибельпотта… Но не всё ли равно, кто принес хорошую весть, ага?

– Ему-то откуда знать… – Я с сомнением оглядываю сломанную печать золотистого сургуча. – Что там написано?

– Жирная сволочь расплывается в поздравлениях, – отвечает Табита сквозь зубы. – «В связи с успешно закрытым делом покойной иерофантессы». Всё письмо – такая канцелярская портянка, что еле дочитала, ага. Будто у Билхарта в подвале сидит гремлин, который переводит чернила на его расистские речи.

– Ну, хотя бы не в любви признается…

– Размечтался, сынок. Ты не Двуединый и даже не белое пальто, – фыркает она. – В общем, это письмо годно только на то, чтобы им подтереться… За исключением одного приятного момента. – Прищурившись, Табита склоняет голову. – Надеюсь, ты собирался рассказать, что Глёдхенстаг на радостях выписал вам с каганом кругленькую сумму?

Вдруг вспомнив о мошне, я с трудом удерживаюсь, чтобы не зыркнуть на куртку. Цеху не обязательно знать, что злотых у меня больше, чем на счету какой-нибудь напудренной вдовы.

– Выписать-то выписал, да только вся награда осталась у Зеэва, – выдавив зевок, обманываю я. – Он сказал, еще потребуется денек-другой, чтобы что-то там оформить, распределить…

– Ладно-ладно, – отмахивается мастер. – Каган держит слово, знаю. Просто хотела убедиться, что ты точно уяснил: вся выручка цеха и делится в цехе, ага?

– Ага…

– Короче, даю тебе полчасика, чтобы привести себя в порядок, сынок. – Она небрежно толкает стул носком туфли. Мошна чудом не звякает в кармане куртки.

– А что потом, подруга? Бруга все-таки ждет нудная воспитательная беседа о том, как нехорошо гулять одному по ночам?

– Потом жду в кирхе. Все ждем, ага. – Она усмехается и качает головой от моей недогадливости. – Наконец-то у нас есть что отпраздновать.

* * *

Никогда я не проводил время так плодотворно. Бурча под нос ругательства, выправляю подошву башмака, погнутого Лириком; наспех моюсь в бадье, одеваюсь во всё чистое… Не считая куртки, конечно. Дым и кровь так прочно въелись в зоброву кожу, что я лишь прохожусь по ней вчерашней рубахой, вымоченной в мыльной воде. Сама куртка не просит даже об этом.

В кирхе моего опоздания не заметили.

Когда я отворяю тяжелые двери, внутри уже светло от канделябров, звонко от