Начерно - Е.Л. Зенгрим

подхожу ближе. Раз Табита еще не ворвалась в кирху, значит, и про гремлиново золото не поняла. Либо и сама на ногах не держится. В любом случае, торопиться некуда. Если верить Зеэву, пара часов у меня есть в запасе.

– Ох, как славно-то… – Он суетливо похлопывает себя по карманам брюк, глядя в никуда. Наконец с довольным «оп-па» выуживает на свет канделябров аккуратный флакон с пилюлями. – Надыть дочке отнесть… Вилке то бишь.

– А сам никак?

– Дык она на колокольне нынче. – Строжка протягивает мне флакон на чуть дрожащей ладони. Такое ощущение, что старый прощелыга старательно имитирует дрожь, чтоб казаться беспомощным. – Я бы и сам справился, да коленки уж не те. Подсобишь, братец Бруг?

– У нас есть колокольня? – щурюсь с подозрением, но флакон всё же беру, нехотя. – Что дальше? Собственное масел-депо?

– Ба, депо! Ну и балабол же ты. – Строжка в шутку грозит мне узловатым пальцем. – В кухоньке-то лестница пристроена, ужель не видал? У-у-у, ну даешь… Дык ты старика почаще спрашивай о всяком, авось еще чего узнаешь, хе-хе.

– Да-да, конечно, – вздыхаю я. – Ладно, сделаю.

– Ох, обрадовал-то… Спасибо тебе, братец!

– Пустое. И это… – уже шагнув в сторону кухни, оборачиваюсь я. – Береги себя, дед.

– Дык куда ж без энтого. – Строжка прыскает, прежде чем вернуться к запятнанной скатерти. Бедняга даже не подозревает, что видит меня в последний раз.

Лестница – череда трухлявых дощечек, уходящих вверх. Заметь я их раньше, наверняка бы решил, что дыра в потолке – что-то вроде старого дымохода. А доски, прибитые прямо к стене… Бес его знает. Полки? Ступени для трубочиста?

Мне и теперь не верится, что я поднимаюсь по лестнице. Скорее пролез в пустой ствол дерева и перебираю ногами по выросшим там трутовикам. Башмаки соскальзывают, ступени скрипят на гнутых гвоздях… Внутри колокольни тесно, а еще сыро, как в мертвом, подтопленном ельнике.

Наконец прохладный воздух улицы облизывает лицо, и я, подтянувшись на руках, достаю свое тело из лаза.

– Пыхтишь как Хорха, – фыркает Вилка в приветствии.

Недовольно глянув на нее, отряхиваю колени от размокших щепочек.

– Не похоже, что ты сильно мне удивлена.

Макушка колокольни, темная от ночи и возраста, смахивает на шалаш сельской ребятни. Там, где пол безнадежно прогнил, рассыпавшись шелухой по кровле, его невпопад обколотили брусом. А выше, опираясь на шершавые от лишайника столбы, уложен навес из неструганого теса. Не самая мастерская работа, но достаточно, чтобы дождь не лил за шиворот.

Никакого колокола здесь, конечно, нет и в помине.

– Да, – после короткой паузы отвечает Вилка. – Было предчувствие.

Она сидит на самом краю, болтая ногами и будто дразня зубастые крыши Прибехровья. Ее голые плечи откинуты назад, ладони уперты в доски пола. Профиль в свете звезд похож на острый осколок луны, а пряди волос чуть веются на ветру, что степной ковыль.

– Садись, наверное, – вдруг и на выдохе произносит она.

Я неуверенно топчусь на месте. Ее радушие сбивает с толку.

– Строжка меня послал, – зачем-то оправдываюсь. – Не собирался, если честно, лезть в твое гнездышко.

– Вот оно что. – Вилка вздыхает. – А впрочем, какая разница. Будет совсем глупо, если ты сразу поползешь вниз, когда с такими мучениями осилил лестницу…

– А я и не белка, чтобы по дуплам скакать, – огрызаюсь в ответ.

– Да сядешь ты уже наконец или как? – звенит она дерзко, чуть обернувшись. Но затем похлопывает по полу рядом с собой: давай, мол, я только подтруниваю. – Не укушу, обещаю.

Сдавшись, скриплю башмаками по доскам. А после присаживаюсь на то самое место, где секунду назад ее пальцы касались скользкого дерева.

– Как твои дела? – Ее вопрос звучит противоестественно. Кажется, заговори со мной сейчас сами боги, и то бы я замешкался меньше.

– Бывало и лучше, – увиливаю я, чтобы тут же поставить между нами Строжкин флакон. – Дед просил тебе передать.

– М-м-м, какое многословие. – Поджав губы, она равнодушно отставляет флакон за спину. – Можно было оставить под дверью: ничего не случится, если я приму их попозже. Впрочем, спасибо за заботу. Очень любезно.

– Что это? – кошусь на плохо спрятанный флакон. – Лекарство от стервозности?

– Не дождешься. – Вилка ехидно усмехается. – Чтобы сделать меня покладистей, даже цвейтопама не хватит, веришь? А это… Сложно объяснить. Вот чтобы шагоход лучше работал, в бальзам добавляют присадки. А в стекляшке – такие же присадки, но для меня.

– И что же, от них ты перестанешь взрываться каждый раз, как я появляюсь на горизонте?

– Ну уж нет, это и Хрему изменить не под силу. – Она издает короткий смешок, а после умолкает, будто сомневаясь, стою ли я раскрытой тайны. – Можешь смеяться, но Строжка считает, у меня есть задатки психика. Говорит, «способности-то надо развивать, того-этого», пить эти таблетки, заниматься с ним… Я и правда порой чувствую всякое, но пока оно похоже на невнятное эхо или, скажем, рябь в воздухе. А от пилюль уже тошнит, уж больно они лавандовые…

От нее и впрямь чуть пахнет лавандой. А еще имбирным глёгом и самую капельку – горечью шагоходной смазки.

– Поганое это дело, подруга. – Я скольжу взглядом по черной черепице Прибехровья. – На Западе я встретил кучу колдунов, и ни один из них не выглядел счастливым. Бесплодие, одержимость, хвори тела и рассудка – все случаи разные, как снежинки, но никогда игры с психикой не дают больше, чем забирают.

– И это говорит мне оборотень с живой цепью, – морщит она нос. – Если так ты выражаешь беспокойство обо мне – валяй. Но если ожидаешь, что тут же растекусь по полу и стану впитывать твои нравоучения, – хрен тебе. Я сама решу, как поступать.

– Ничего такого и не ждал. – Между бровями чешется, и я свожу их так, словно бесовской зуд можно раздавить. – Бруг не из тех, кто хорош в советах. И уж всяко не из тех, на кого стоит равняться.

– О да, – произносит она с едкой усмешкой, – ведь те, кто следует за тобой, лишаются ушей.

Я непонимающе смотрю на нее. Та легкость, с которой она говорит об увечье родного брата, удивляет.

– Ты сама прямота. – Ожидаю подвоха. – Но почему ты говоришь об этом до того, как скинуть меня с колокольни?

– Хотела б отомстить – не стала тратить слов. А Лих сам напросился, – жестко отвечает она. – Если предупреждений сестры ему недостаточно, пусть извлекает уроки сам. Авось когда-нибудь дойдет, что увязываться за бедовыми «дядьками» в не менее бедовые места – хреновая затея. – Она окидывает меня взглядом, полным темного самодовольства. «А я говорила», – читается в нем. – Это Лиху еще легко досталось. В конце концов,