Начерно - Е.Л. Зенгрим

согрелись, и я перестал отличать их кожей от собственного тела. Но Вилка невольно двигает пальцами ног, и я чувствую их вновь. Она словно подгоняет меня нестись дальше, провести за руку по тому золотому лугу.

– А потом я сдуру рассказал об озере отцу. – Сжимаю кулаки. – Табор не заставил себя долго ждать: зобры выели луг до голой земли, мои родичи спалили хибару… А старого южака обезглавили, бросив тело на берегу. Тогда-то бобры вспомнили, каково это – прятаться в воде.

– Жаль. Хотела бы я побывать там до всего этого, – вздыхает Вилка, а потом поджимает губы. – Это туда ты пойдешь после Бехровии?

– Не думал об этом, – честно отвечаю я. – Для меня всё, что случится после Бехровии, кажется жутко далеким, как если это будет уже в другой жизни. Да и не знаю, способен ли я жить оседло. «Бруг, рыбалящий с бобрами». – Прыскаю, вообразив такую несуразную картину. – А что, может, и вернусь туда когда-нибудь…

– С той женщиной, которую ищешь?

Я вздрагиваю. Всю нашу беседу я и не вспоминал о Косте, а тут сердце опять знакомо екает.

– Какая тебе разница? – изменяюсь в лице. – с ней ли, один ли, с любой другой – тебя это волновать не должно.

– А меня и не волнует ни капли, – шипит она кошкой. – Просто никак в толк не возьму, на кой она тебе?

– Так и забудь о том, чего не понимаешь!

– Если бы она хотела, чтоб ты ее нашел, так сама бы искала в ответ, разве не логично? – Вилка порывисто выдергивает ноги из-под меня, точно в наказание. – А она не только не спешит в Глушоту, так и забралась от нее дальше некуда. На твоем месте я бы уже готовилась к тому, что ваши чувства не взаимны.

– А мне плевать. – Задираю заросший подбородок. – Ее желание значит не больше твоего мнения.

– Вот оно что! Стерпится-слюбится, да? – Она хохочет, но не от веселья. – Чтоб ты знал, насильно мил не будешь!

– Да какого беса ты решила, что имеешь право лезть в мою жизнь? – Я вскакиваю на ноги. – Я же не учу тебя, какого ухажера искать!

– Да потому что ты полный идиот! – Она подрывается вслед. – Гонишься за призраком, а реальности замечать не хочешь. А настоящая жизнь, она такая, – Вилка щиплет себя за бедро, – из плоти и крови, а не из мальчишеских мечтаний!

– О Пра! – Я всплескиваю руками. – Дожил, пса крев! Каждая встречная девка норовит научить меня, что истинно, а что ложно!

– А ну повтори. – Если раньше Вилкино лицо казалось мне похожим на луну, то сейчас его накрыла тень.

– Я не…

– Каждая встречная? – Она ширит ноздри. – Вот кем ты меня считаешь?

– Просто не надо…

– Вот и иди ты в гузно, понял? – Присев на корточки, она спешно прячет в карман лавандовый флакон, а затем вытягивает откуда-то из темноты свои сапожки.

– С чего ты так взбеленилась? – Скрещиваю руки на груди. – Ладно бы мы были близки, но мы, черт бы тебя побрал, первый раз говорим по душам!

– И я так думала. – Натянув сапоги, она подходит ко мне вплотную. Так близко, что я чувствую на кадыке ее разгоряченное дыхание. – Только душа твоя оказалась под каблуком какой-то бабы, что и помнить о тебе перестала.

Не дожидаясь ответа, Вилка проходит к лестнице, больно оттолкнув меня острым локтем.

– Бруг сам по себе, – огрызаюсь я, обернувшись.

– Ну и убожество этот Бруг! – вскрикивает девчонка, прежде чем опустить ногу на первую ступеньку.

– Ну а ты – зеленая дура.

Я ожидаю новой колкости, но Вилка исчезает внизу. Ни слова, только гулкий скрип трухлявых деревяшек, с каждой секундой стонущих все дальше и тише.

– Дура! – в сердцах повторяю я, не смирившись с ее отступлением.

В висках стучит. В горле стоит ком обиды. Обиды и чего-то еще, горького и тянущего. Хорек уже переживал нечто подобное в последнюю с Костой встречу в Глушоте. Но не когда она пересела на ротмистрова ишака – ведь то была ревность, другое поганое ощущение.

Я подхожу к самому краю колокольни. Доски трещат под моим весом, внизу клубится влажная хмарь, капельками оседая на стенах кирхи.

Нет, похожее чувство поселилось внутри Хорька, когда Констансия уже оставила его. Лежащим в плачущей мгле Глушоты, с бельтом в груди и одинокого.

Ну да, припоминаю. Кажется, то была тоска.

Глава 20

Черновик

Бруг. Шфель, 649 г. после Падения

Сколь легкомысленно, столь и грешно было бы воображать, что Упавший мог допустить рождение в мире истинного зла. Очевидно, как такового зла не существует. Есть лишь несовершенство добра.

Иерофант Северин, «Пред бездной»

Даже с инструкциями Зеэва разыскать это место оказалось той еще задачкой. Пришлось подняться на предпоследний ярус Кишовника, а там пройти насквозь неприметную прачечную, вонявшую щелоком и дешевым мылом. Прачки мешали в котлах грязное белье, не замечая меня, и только одна, с ручищами вдвое шире моих, проводила старину Бруга ленивым взглядом.

За самой обычной дверью я нашел другую лестницу, что привела меня на самый верх квартала-крепости.

Я вновь оказываюсь под небом и даже забываю на миг, где нахожусь. Под начищенными башмаками шуршат сухие листья, что медным ковром устилают дорожку из розового кирпича. По сторонам раскинулись заросли боярышника – уже безлистного, но с кровавыми каплями плодов на колючих ветках. Краснеют и кусты кизильника. Пусть и остриженные ювелирно под живую ограду, они всё равно норовят ухватить меня за куртку, которой я подпоясался, вывернув наизнанку. Она и сейчас обиженно ворчит на меня за изгнание с плеч. С ней в кои-то веки согласна Шенна, продетая вместо ремня в петли штанов и обернутая вокруг пояса. Придется им потерпеть. Не заявляться ведь в Кишовник в том же виде, в котором месил Супоню?

Сад меньше, чем я предполагал. Скоро шипастые кроны боярышника расступаются, и передо мной вырастает двухэтажное здание. Его стены выложены фальшивым камнем, а окна желтого стекла закругляются кверху, как в западных крепостях. Под двускатной крышей выпирают балкончики. Они лежат на спинах диковинных зверей, вырастающих прямо из облицовки. Другие статуи подпирают карниз или вьются гладкими телами по водосточным трубам. Откуда-то льется журчание фонтанчика.

Масел-фонарь, вдавленный в камень над самым входом, бросает свет на вывеску. Фигурная, украшенная золотом и кучей мелких деталей, она не дает толком прочесть название заведения. Но каган рассказал, что это игорный дом, настолько же дорогой, насколько незаконный. Избранные знают его как «Оплот