Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Да кто угодно! – Вилка сдувает челку с глаза. – У нас тут с самого фестиваля и имперцы, и респы как у себя дома гуляют! Я уж не говорю о калековцах и психах вроде Белого братства…

– Дети, – цедит Лих.

– Что ты бормочешь? – в порыве эмоций осаждает его сестра.

Парень вертит головой, будто отмахиваясь от невидимых комаров.

– В кузове. Там были сраные дети… – И пододвигает к себе котелок глёга.

– Отставить. – Табита хлопает по столу ладонью. – Кастрыч и так дерьмовый месяц, а вы решили единственный толковый вечер своим унынием запороть? Нет уж. Пусть с этим констебли разбираются, раз Ордгольд так сказал.

– Да с каких пор у нас в городе заправляет Ордгольд?! – вспыхивает Вилка. – Разве упыри не наша забота?

– Я повторю: отставить! – Теперь Табита опускает на стол уже кулак. Вилка прикусывает язык, а Строжка испуганно вздрагивает. – Сегодня мастер приказывает вам расслабиться. Никаких цеховых дел, домыслов или теорий заговоров, ага? Проявите уважение к Бругу.

Вилка, вдруг став на удивление покорной, кивает. Лих же топит крепкое словцо в очередном глотке глёга.

– Оно и верно, – поддерживает старик. – Вестимо, про братца-то мы и запамятовали.

– Ну, слава Хрему, разобрались, – размяв бычью шею, вздыхает Табита. – Да уж, Бруг! Кто бы мог подумать два месяца тому назад, что мы не пожалеем о решении принять тебя в цех? Вспоминаю тебя прежнего, когда ты еще сидел на цепи в подвале, и смех берет. – Она подмигивает. – Дикий, дерганый! Только руку сунь – и пальцы оттяпает, ага. А вонял-то как… Признаюсь, я сама не раз и не два сокрушалась, что не сдала тебя констеблям сразу. А больше всего – когда чертов Билхарт ломал мне нос!

Она коротко хохочет, и бутылка виски вновь кланяется ее опустевшему стакану.

– Так и было, братец! – Строжка оголяет зубы в особенной улыбке. Старики всегда вооружаются ею, когда ощущают себя важной частью воспоминаний, но выходит у них отчего-то всегда жалостливо. – Дык уж говорю Таби, мол, рано с плеча рубить! Ты обожди, братец Бруг еще себя покажет…

– И вот мы здесь, ага? – Взяв стакан за донце и лукаво прикрыв глаза, Табита оглядывает всех нас сквозь толщу бурого виски. – Униженные Белым братством и Глёдхенстагом, отвергнутые и забытые теми, кого защищаем, не жалея животов… Наплевав на все бехровские коварства, коротаем последний вечер кастрыча за одним столом, совсем как раньше. Яков часто повторял, что главное в цеховом братстве – это семейный дух. И кажется, будь он сейчас с нами… – На мгновение ее взор тускнеет, покрывшись мокрой пленкой. Но затем Табита быстро и с каким-то остервенением утирает пальцем веко. – Ай, гамоново семя, он бы нами гордился!

– Бехра, братцы. – Сняв запотевшие очки, Строжка подносит чашку к губам. – За Якова.

– Бехра, – единодушно вторят Вилка с Лихом.

– Яков храду, – грохочет свинуш.

– Бехр-ра! – потрясает стаканом Табита, крепко сжав челюсти. – А завистники пусть обломают зубы и умоются кровью. Ведь у нас есть то, что отнять невозможно… – Она прерывается на полуфразе. – Эй, сынок, ты куда?

Я обвожу цеховиков затуманенным глазом. Тяжелый подбородок Табиты и морщинистый – Строжки. Перебинтованная голова Лиха, косая челка Вилки. Влажный пятачок Хорхи, беспокойно двигающийся в немом вопросе. Вижу их всех и никого сразу.

– Выйду покурить, – отвечаю я, уже встав из-за стола. И зачем-то добавляю в конце: – Вернусь.

Тяжелые двери кирхи отрезают меня от цеховиков. Запирают внутри громкие слова Табиты про семейный дух и братство. О Пра, как же тошно от этой их сердечности, тостов и пьяных вскриков. Бехра, Бехра! Тьфу ты… Будто куры кудахчут.

Папиросы давно кончились, а Строжкина жмых-жижа после фестиваля стала мне противна, и я просто стою на пороге, глотая ночной воздух Прибехровья. Он холодный, пахнет копотью. Он темен и тягуч, словно стаут Зеэва, – и напоминает мне о горцах.

Почему на Склонах я чувствовал себя иначе? Почему от гостеприимства горцев так не воротило? Может, потому что их нравы отозвались во мне воспоминаниями: гудом боевого рога таборян, песнями и плясками в Литу, запахом зобровой шкуры… Или дело в том, что я воспринял посиделки на Склонах легко? Как одну из тысячи случайных встреч, мимолетных и ни к чему не обязывающих? Или в тот момент меня просто не грызла совесть. Ведь это не горцев я обчистил. И не горцам врал в лицо, глядя, как они на радостях собирают на столе те крохи, что остались в погребе. Не горцы приняли меня со всеми недостатками Бруга. Не они месяцами терпели под родной крышей…

Нет, ты погляди на него! Совесть! Как будто она у тебя есть, Бруг. То, чего нет, не может мучить. Соберись, пса крев. А если в тебе так не вовремя зародилась искра человечности… так гони ее к бесу. Человечность – бесполезный мусор. Это из-за нее ты был слабым. Из-за нее тебя называли Хорьком.

«А я знаю, что отвлечет тебя от тупых бабских соплей, Бруги-вуги! – хихикнув, подзуживает куртка. – Ничто так не ободрит, как вид горящей кирхи!»

Я облизываю губы. Во лбу нестерпимо чешется.

* * *

Когда я возвращаюсь в трапезную, за столом пусто. Пустые стаканы, недопитый пузырь помбея, опрокинутая бутылка виски… и Строжка, размазывающий пальцем пятнышко на скатерти, – вот и все свидетельства банкета.

– Куда они испарились? – спрашиваю я.

Старик чуть не подпрыгивает на месте и, обернувшись, поправляет очки.

– Дык долго тебя не было, братец Бруг. – Он виновато разводит руками. – Да и Лих, того-этого, сцену учудил…

– Пса крев, – закатываю глаза. – Что опять?

– И говорить нечего. – Строжка пожимает плечами, улыбнувшись кому-то за моей спиной. – Как захмелел, так артачиться начал. На дуэль энту свою тебя вызвать хотел. Всё шпагой махал, лепетал чего-то… Дескать, в куртеце твоем, братец, «золото кровавое».

У меня сводит меж ребер, и я сую руку в карман куртки. Фух, слава Пра, мошна на месте.

И откуда только сучонок узнал про нее? Может, шарил в моих вещах, пока я спал? Это бы объяснило, почему дверь оказалась не заперта, когда меня разбудила Табита.

– И где Лих сейчас? – двигаю желваками.

– Дык Таби его силком дрыхнуть спровадила, – смеется старик, не представляя даже, какие жестокие сцены с участием Лиха пронеслись у меня перед глазами. – Ты не бери в голову! Мальчишка молодой же ж, вот гуморы и шалят. Кстати, о гуморах… Можешь старику подсобить с одним дельцем?

– Ну? – Силясь отпустить ситуацию с мошной, я