Начерно - Е.Л. Зенгрим

Чаха с Борзом рассыпались в пожеланиях доброй беседы и, попрощавшись, поковыляли к своим лачугам, устроенным в скальных выбоинах. Зеэв не начинал разговор мучительно долго, и даже хмель потихоньку стал меня отпускать.

– Как тебя встретили? – наконец спросил он, одним глотком осушив рог наполовину.

– Славные ребята, – ответил я. – Давненько Бруг не проводил ночь так… беззаботно.

– Я рад, – честно и просто сказал каган.

– Как там твой «доклад», дружище? – пошел я напролом, разгоряченный вином и прямым, как стрела, нравом горцев. – Узнал что?

– Ордгольд знает не больше нашего, – угрюмо прогудел он. – Профессор, конечно, посетовал по Перууну. Пообещал разобраться с упырями. Уверил, что бежавшего констебля осудят как дезертира… И всё.

– Пса крев! Выходит, всё было зря. Но ведь Лирик, сволочь такая, имел какие-то связи. Не сам же он отключил фонари, как не сам придумал красть зверье и детей!

– Да. Но все зацепки ушли вместе с тем шагоходом. – Зеэв опрокинул рог и, вытерев его насухо пучком вереска, опустил на шкуры. – Я предложил расколоть Лирика, но Ордгольд настрого пригрозил не превышать полномочия цеха.

– Я всегда знал, что эти ваши бехровские «догмы» – сплошь дым и зеркала. – Мои губы скривились от презрения. – Но что теперь будет с Гретхен?

– Дело передали констеблям. – Лицо его стало темнее тучи. – Окончательно.

– Но ты же не оставишь это вот так? – взбрыкнул я, обернувшись к Зеэву всем телом. – Разве можешь так с ней поступить?

– Я решил, что уже достаточно тревожил ее память. Она заслуживает покоя.

Мы сидели так какое-то время и молча смотрели на спящий город. Бехровия была жестокосердна и безмолвна. Людские страсти никогда не волновали ее.

– Твой топор. – Я переменил тему, надеясь отвлечь кагана от скорбных размышлений. – Что это: колдовство или какая-то гремлинова наука?

Зеэв безучастно глянул на зубчатую голову оружия, точно это был обыкновенный колун.

– Немного того и другого.

– А поподробнее никак? Уж пора бы перестать разыгрывать из себя закрытую книгу.

– Меньше знаешь – крепче спишь. – Губы кагана тронула еле заметная усмешка. – Я же не спрашиваю, почему от твоей цепи за версту несет психикой.

Сердце таборянина екнуло. Шенна опасливо стянула мои ребра.

– Так ты знал? И молчал?!

– У всех свои секреты. И я предпочитаю не влезать в чужие, пока они никому не вредят.

В голове не укладывалось. Уж цехового мастера вроде Зеэва должны беспокоить штуки, излучающие психику…

– Постой-ка, дружище. – Я мотнул головой, силясь изгнать из мыслей остатки опьянения. – Выходит, ты сам психик? Но какого беса Бруг узнает об этом только сейчас?

Каган тихо рассмеялся, вынимая из кармана верную трубку.

– Есть вещи, о которых не говорят на перекуре или за завтраком. А ты и не спрашивал.

Набив трубку дымлистом, примяв непослушное зелье пальцем, он запалил спичку. Потом неторопливо раскурил трубку, пустив в небо первые клубы… И передал мне.

– У тебя вышли папиросы, – объяснил он.

– Это великая честь, – хмыкнул я, закусив мундштук, – курить трубку самого кагана Зеэва!

– Будешь паясничать – отберу взад, – пригрозил он шутливо.

Я вдохнул полный рот дыма. Он отдавал дикой грушей, но в остальном то был просто крепкий дымлист, горький и тяжелый, как каганова ноша. Разомкнув губы, я пустил со склона корявое сизое колечко. Полет его был ярким, но коротким, как жизнь таборянина.

– Я не всегда был каганом, – вдруг начал Зеэв. – Задолго до того, как я пришел в Бехровию, у меня была другая семья.

– Да, Чаха с Борзом говорили что-то такое, – вставил я, выдохнув дымом.

– Будешь перебивать, и трубка тебя покинет. – Каган свел брови. Тон его стал вусмерть серьезным. – Так вот. В один день мне пришлось бросить свою семью. Кто-то назовет этот поступок подлостью, но тогда я решил, что иначе моей родне не спастись. И, не сказав ни слова, просто ушел.

Каган, пощипав бакенбард цвета воронова крыла, рассеянно взглянул на Глёдхенстаг, но вряд ли видел его.

– Сейчас я на своем месте, Бруг, но тогда совершил ошибку. Возможно, самую большую в своей жизни. – Он тряхнул лысой головой. – Ты молод, глуп и до жути своенравен – прямо как я тогда… Но ты оказался верным другом. И я не хочу, чтобы ты повторил мой путь.

Я непонимающе уставился на Зеэва. Что он, черт возьми, имеет в виду?

– Вот. – Он положил рядом со мной тяжелую мошну. На новеньком ремешке ее виднелась сургучовая печать с оттиском Глёдхенстага. – Ордгольд заплатил нам за расследование, прежде чем отстранить. Возьми себе.

– Но… – Я взвесил мошну на ладони. О Пра, да сколько же тут монет! В жизни столько не держал.

– Здесь хватит злотых на дорогу в любой уголок Запада. – Каган не дал мне и слова вставить, только взвалил огромную пятерню на мое плечо. – Бери деньги и уходи. Отыщи свою семью, где бы она ни была.

Я в недоумении поднял на него глаза. Дымлист, позабытый мной, украдкой дотлевал в трубке. Окинув мошну взглядом, я вновь посмотрел на кагана, теперь с сожалением.

– Не могу, дружище. Есть незаконченное дело.

Зеэв изогнул уголки губ. Улыбка его будто впитала в себя всю грусть человеческого рода. Страшная, похоронная улыбка.

– Я расскажу, как попасть к Коринн. – Эти слова гулом отдались в черепе.

Это дьявольски обнадеживающие слова! Нет, Зеэв, не смей так издеваться надо мной. Ты, верно, не человек, а ушлый горный бес, решивший посмеяться над стариной Бругом?

– Я всё тебе скажу, друг. Но ты должен пообещать, что вернешься с Коринн домой.

* * *

Завалившись в кирху под утро, я был еще пьян. Вино пьянило меня чуть-чуть, зато слова Зеэва срубали с ног мертвецки. В голове беспорядочно роились мысли, когда я, одурманенный новыми знаниями, сбрасывал с себя одежду и расшвыривал башмаки.

Куртка обиженно поносила меня со спинки стула, а я и не замечал, только тонул в водовороте суетливых дум. Образы сменяли один другой с головокружительной прытью. Потолок танцевал юными горцами, штукатурка бугрилась, что истерзанная плоть Перууна. А погасший абажур расплывался лицом Констансии, потусторонне-серым в обертке теней.

Даже такая, собранная из пустоты моим безумным гением, она вновь покорила меня. Я мысленно спасал Косту в первый день нашей встречи. Вновь пожирал ее взглядом, как в черную ночь Литы. Прыгал за ней по балконам Фест-Арены – и наконец-то догонял. Ее красота должна быть нелегальна. Эта красота обязана мне своим существованием, подарена мне бароном. Справедливость восторжествует лишь в одном случае – если беглая рабыня