Начерно - Е.Л. Зенгрим

Лирик вновь переходит на язык людей.

– Свободу от твоей трусливой клятвы.

– Ты был обманут. Тобой воспользовались, – голос Перууна глух от сожалений. – Клятва писана моей кровью и чарами упадников. От нее нет освобождения…

– Пока ты жив – да. – Лирик заходится в кашле. – Мы все это знаем.

Перуун в импульсивном порыве оборачивается в нашу сторону, но взгляд его устремлен не ко мне с каганом, а дальше и выше. Он долго и пронзительно смотрит в глубь большого зала, будто пересчитывая младших упырей по головам.

– Ах, значит, Лирик не одинок в своем мятеже? – вопрошает он тоном отца, отчитывающего неразумных детей. – Ну что ж, пусть согласные с ним встанут! Хочу увидеть ваши глаза.

Я оборачиваюсь вслед за его взглядом. В рое упырей поселяется замешательство. Скорченные фигуры заламывают лапы, перешептываются, прикусывают собственные пальцы и языки. Иные норовят шмыгнуть за спины товарищей, лишь бы не мучиться стыдом перед ликом вожака. Но потом происходит то, чего я так опасался. В общей неуверенной толчее один упырь выпрямляется в полный рост, за ним другой, третий… Затянувшийся ропот сменяется пугающим единодушием. И вот уже они все до единого, что на бельэтаже, что на балконах и люстре, – кто как может – встают по стойке смирно. Парад в музее уродств.

Перуун кивает натужно. А после касается пуговиц бордового фрака. Он расстегивает их неторопливо, точно упиваясь каждым моментом, когда очередная пуговица покидает петлю. В звенящей тишине упырь вешает фрак на спинку трона. Разглаживает плечи, соскабливает ногтем сыновью кровь, прикипевшую к ткани.

– Черт возьми, Перуун, – подняв брови, смятенно гудит Зеэв. – Игры затянулись.

«Старикашка совсем свихнулся, – прыскает куртка. – А всё оттого, что пиджак его не говорящий!»

– Представь себе яблоневый сад, Зеэв. – За фраком пришел черед накрахмаленной рубашки. – В нем есть высокая старая яблоня, а все прочие деревья – ее поросль. Давным-давно эта яблоня была одна-одинешенька, но ее семена с годами вымахали и стали этим садом.

– К чему ты клонишь? Мы не договорили, старый ты жулик.

– Не перебивай. – Оставшись обнаженным выше пояса, Перуун снимает туфли и сует их под трон. – Так вот, высокая старая яблоня была рада саду. Прикосновения веток ее дочерей, шелест их листвы заставляли ее трепетать… Но спустя долгие века старая яблоня перестала плодоносить, а потом и цвести. Она утратила способность давать, а только брала. Ее толстые старые корни продолжали расти, пили и пили, душили молодые корешки ее детей, пока остальной сад не зачах.

Инжения отнимает ладони от лица, заплаканного и подернутого дымом. В ее глазах я читаю искренний ужас.

– Не говори так! – Ее шелестящий голос звучит сдавленно, точно ей наступили на горло.

– Мораль сей истории, выдуманной мной для верных слушателей? – Перуун расстегивает бляшку на поясе. – Иногда, чтобы роща не погибла целиком, приходится срубать старые деревья. Что болеет, то умрет. А пока оно лишь обуза для молодой поросли. Упрямая коряга, которая не дает им расти так, как им лучше.

– Пожалуйста, Перуун, – сглатывает Инжения, ухватив упыря за голень.

– Ну же, милая моя девочка. – Седовласый актер, проведя пальцем по ее щеке, мягко, но непреклонно отталкивает упырицу. – Не надо плакать. Разве этому я учил вас?

– А ну взял и подошел сюда. – Кагана чуть не трясет. Сначала я думаю, это от негодования, но потом до меня доходит: Зеэв просто не знает, как ему поступить. В кои-то веки он ощущает себя бессильным.

Распрямив брюки ровно по стрелкам и опустив на мягкое сиденье, Перуун огибает трон. Теперь он стоит перед ним совершенно обнаженный – и белый, как алебастровая статуя. Не знаю, сколько веков он живет на этом свете, но тело у него что у юнца: гладкое, подтянутое, без единого волоска. Седые усы и волосы – вот и все признаки старости. Разве что та морщинка на лбу… Не помню ее.

– Холера, хватит этой театральности! – Каган шагает вперед, но край оркестровой ямы скрипит под его весом. – Что ты делаешь?!

Перуун улыбается, и улыбка эта – воплощение светлой грусти.

– Срубаю старую яблоню.

Набрав полные легкие воздуха, он закрывает глаза. А следом с его губ срывается вопль, каких я еще не слышал. Гортанный, вязкий. Такой громкий, что уши закладывает. Такой потусторонне-темный, что огнефеи гаснут в бутылях.

Мне, прожженному головорезу и таборянину, хочется забиться в самый пыльный угол и свернуться калачиком. И стенать, выть, рвать волосы на голове, пока не вымоется сама память об этом бесовском вопле.

Боковым зрением я замечаю рядом упыря. Готовлюсь ощутить боль, но он проносится мимо и с разбегу напрыгивает на Перууна, роняет того навзничь. Упыри мчатся со всех ног, еще и еще. И каждый новый бросается в кучу искаженных тел. Облепив «отца», они колют, режут, вгрызаются в его белую плоть. Наживую потрошат живот. Возносят к потолку откусанный палец. Из ран Перууна валит дым, клочьями укутывая его детей. Скоро упырей становится так много, что его уже не разглядеть в общей извивающейся мешанине. Визги, рыки, девичий плач и звуки ужасной трапезы лишают меня слуха. Всё сплелось вокруг: скользкая кожа и шершавая короста, голод и жажда, обожание и садизм, экстаз и скорбь. Я уже не в силах разобрать, где я и кто я.

Так бы Бругу и лежать под лавиной обезумевших тварей, если бы Зеэв рывком не потащил меня за собой. Уже у самой портьеры я на миг оглядываюсь назад – и вижу только тошнотворную массу серой кожи и костистых наростов. И густой кровавый дым, поднимающийся над сценой.

* * *

Двери театра «Мистерий» захлопываются за нами крышкой гроба, но даже с улицы я слышу звуки упыриной возни над телом Перууна. Или мне это мерещится, а хруст, бульканье и истошные визги въелись в барабанные перепонки?

Но больше удивляет не это, а кромешная тьма ночи, захватившая Красный квартал.

– Пса крев. – Не в силах отдышаться, я ругаюсь на сиплом вдохе. – Где проклятые фонари?!

Они никуда не делись, так и растут мухоморами от дверей театра и до самой менталевой арки. Только вместо света под стеклянными колпаками – злорадная темень.

– Не знаю. – Каган недоуменно смотрит по сторонам, прежде чем шагнуть со ступеней во мрак улицы. – Остается надеяться, что Перуун выиграет нам время… Холера!

Я хочу выругаться. Покрыть самоубийственный план кагана такой отборной бранью, что засохнет и вековая плесень на пустых коробках домов. Обозвать весь этот чертов город и плюнуть в каждый, даже самый ущербный, его канал.