Начерно - Е.Л. Зенгрим

Инжения напрягается всем телом, я же смеряю взглядом Лирика. Уж кому-кому, а ему бы следовало волноваться. И он, будто прочитав мои мысли, подается вбок. С шелестом балахона по доскам шагает к Перууну и, коснувшись капюшоном самого его упыриного уха, шепчет что-то неслышное.

– Верно, – так же тихо соглашается с ним Перуун. А после, обворожительно улыбнувшись, подходит к самому краю сцены. Туда, где начинается зубастая пропасть оркестровой ямы. – Я тут подумал, монсиры, и рассудил, что, раз вы посмели вытереть ноги о мою честь, то живыми отсюда не уйдете.

Мое сердце с гулким уханьем проваливается в низ живота. Зеэв медленно тянет руку к топору, спрятанному под шубой. Я тоже сую пятерню под куртку.

– Однако моему человеколюбию нет предела. Я ведь всё-таки упырь высокой культуры, а не мясник. – Губы его растягиваются в ухмылке, но глаза готовы вылезти из орбит. – Вы покинете мой дом по закону, то есть живыми, в том случае, если и явились по закону… – Перуун облизывает губы странно сизым языком. – Итак, я спрошу единственный раз, монсиры: у вас есть разрешение на допрос от Глёдхенстага?

Сердце, ушедшее было в брюхо, теперь мигрирует в пятки. Шенна больно стягивает мое запястье.

«Резня-я-я!» – вопит куртка.

Зеэв хочет что-то сказать и уже раскрывает рот, но я оказываюсь быстрее. Само желание жить, стуча в ушах, опережает мои мысли и срывается с уст.

– Да ни черта у нас нет, сука! – выпаливаю я. – Зато есть вот это!

Коротко, без размаха я бросаю Перууну мошну. Тот, чуть не потеряв равновесие перед обрывом, ловит ее с нечеловеческой ловкостью. Обомлело ахает Инжения.

– Проклятье, Бруг! – рычит Зеэв, скрежетнув зубами. – Никто не просил тебя вмешиваться!

– Так-то ты говоришь мне спасибо? – Я сплевываю в яму. – Бесишься, что Бруг помешал тебе красиво уйти из жизни?

– Всё было под контролем!

– Да у той личинки больше контроля над ситуацией, чем у тебя!

Со сцены доносится болезненный стон, который заставляет нас замолчать. Перуун, выронив пустую мошну, сжимает в обеих руках ее содержимое. Лицо его свело судорогой, глаза перестали моргать, и только уши, острые, как у рыси, бешено дрожат.

– Какого кхайша… – У Перууна дергается уголок рта. – Откуда он у вас?!

В его ладонях лежит обрубок упыриной кисти, скорченной и рассыпающейся на глазах. Той самой кисти, которую обронил уродец в Кишовнике, предпочтя ей костяную палицу.

– А это ты спроси у монсира Лирика. – Мои губы не остановить, хотя пот горячей струйкой стекает по виску. – Ну, давай! Какого беса он с родственниками забыл в Кишовнике? Где зарыл одного из них, когда тот сдох собачьей смертью?

Лирик подается вперед. Широко раскинув руки, точно большая бурая птица, он устремляется ко мне. Я уже вижу, как босая белая ступня отталкивается от края рампы, как под капюшоном растопырены губы, иссеченные сетью шрамов.

Всё происходит слишком быстро. Быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Перед лицом мелькает бордовый росчерк, и тело Лирика переломанным птичьим чучелом врезается в пол сцены. Доля секунды – и Перуун уже над ним, вколачивает в доски шквалом молниеносных ударов, так что щепа долетает до моих ботинок. Несколько стуков моего сердца. Перуун стоит рядом с телом Лирика, вмятым в сцену самым хребтом. Бордовый пиджак дымится от упыриной крови, а рукава его изодраны в лохмотья.

– В нашем роду есть четкая вертикаль, ты помнишь? – тяжело дыша, спрашивает Перуун. На его щеке – свежий порез, истекающий тонкой струйкой дыма: похоже, задело деревянным осколком. – Отвечай, когда к тебе обращается твой названый отец!

В его голосе не осталось мелодичности, только боль, гнев и холод церковной крипты. Инжения, закрыв лицо руками, оседает на пол. Лакричные кудри разметались по подлокотнику трона, и крупные слезы, струясь меж пальцами, вскипают на белом атласе платья.

Лирик отвечает «отцу» на упырином, и что бы он ни сказал, это было ошибкой.

Прижав уши и упершись туфлей в грудь «сына», Перуун хватает его чуть повыше локтя. Он шипит, проворачивая его руку так, как та крутиться не должна, – и отшатывается назад, натолкнувшись на спинку трона. В ладони Перууна остается что-то длинное и дымящееся, завернутое в бурую ткань балахона. Лирик оглашает зал протяжным мученическим воем, от которого младшие упыри, повизгивая, забиваются в норы бельэтажа, а у меня кровь стынет в жилах. На месте Лирикова плеча – дымящаяся пустота. И из нее, пузырясь и потрескивая, сквозь клубы прорастает нечто новое, похожее на зачаток юного корня, только из кости.

– Я ожидал услышать такой ответ от человека, но не от своей родной плоти. – Точно протрезвев, Перуун выпускает из пальцев оторванную конечность Лирика. Та бесчувственно стучит о сцену. – Моя клятва подарила нашему роду целый век спокойной жизни! Впервые в истории нас не преследуют, не четвертуют и не жгут на кострах. Я понимаю, в квартале живется тесно, порой голодно, и моя психика страдает не меньше твоей, когда семье нечем утолить жажду! Неужели ты думаешь, отец может быть счастлив, когда детям приходится постоянно, от смертника до смертника спать, лишь бы не рассыпаться в пыль? – Перуун качает головой. – Я много раз просил Глёдхенстаг ужесточить законы, чтобы дети были сыты. Требовал, умолял… Но большее мне недоступно. Пойти дальше означало бы нарушить условия договора, разве не ясно? Быть может, эта клятва, данная Бехровии, и сделала меня ее рабом… Но только благодаря ей мы в безопасности.

– Но это твоя клятва. Твоя и ничья более, – хрипит Лирик уже по-человечески. – Ты не должен был выбирать за всех нас, как жить.

– Мне не о чем жалеть, ведь мой выбор был истинно верным. Аскеза – ничтожная плата за жизнь, и мне мучительно думать, что ты мог поверить в обратное. Какой кхайш навязал тебе такие мысли? Отвечай! И, клянусь самой Матерью Гархашетией, он заплатит за это…

Голова Лирика запрокинута, и волосы черным пятном растеклись по полу. Отсюда мне видно только его лоскутный подбородок, и он слабо, но долго шевелится, пока упырь произносит чуждые, лающие слова упыриного наречия.

С каждым новым словом Перуун, кажется, тает, словно прожитые годы вдруг невыносимым грузом легли на его плечи. По ногам, одетым в пурпур, проходит спазм, и упырь старческой хваткой вцепляется в трон.

– Немыслимо… Театр абсурда! – Он издает болезненный смешок. – Ох, видит Матерь, я бы всё на свете отдал, чтобы ты лгал… но ты неспособен врать. Не мне. О, мой несчастный запутавшийся