Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Примерно так ты думала, когда била меня по зубам? – хмыкаю я, нащупав языком обломок клыка.

– Я не думала. – В ее глазах сверкает чертовщинка. – Просто била. И, по-моему, тебе пошло на пользу: теперь будешь реже лыбиться.

– Сломанный зуб не помеха обворожительной улыбке Бруга. – Я тут же подкрепляю сказанное паскудной ухмылкой. – Но теперь придется вспоминать о тебе всякий раз, когда увижу свое отражение.

– Как мило! – взмахнув ресницами, с издевкой восклицает Вилка. – Однако память твоя возмутительно коротка. Каким же надо быть растяпой, чтобы забыть о своей коллеге по цеху, с которой живешь под одной крышей?

– Я тебя и не забывал пока. Но вне Бехровии всё может измениться. Над памятью никто не властен, а моя с упрямой изощренностью копит лишь самое больное. – Вздыхаю. – И это я не про зуб.

– Вне Бехровии? – насупившись, переспрашивает Вилка. – Ты уйдешь? Когда?

– Скоро, – отвечаю я. – На этот счет не волнуйся.

Вилка оборачивает лицо к строгому силуэту Глёдхенстага. Пока она долго, не произнося ни слова, смотрит, как голубые вспышки пляшут в окнах-бойницах, я очерчиваю взглядом ее талию. Украдкой ловлю изгиб шеи, когда ветер смахивает с нее пряди волос, утянутых в конский хвост. Я думаю, она красива. Не как изнеженная панна Констансия, а по-своему. Как простая цеховичка, болтающая ногами над спинами прибехровских домов.

– Ты босая, – замечаю я, по-таборянски скрестив ноги. – Так и обморозить недолго.

– Вот только не надо строить из себя папочку. – Она шмыгает носом. – Мне хватает и Строжки.

– Культи никого не красят. Обуйся, пса крев.

– Сапоги мне уже осточертели. – Она подается назад. – Но я могу сделать так…

Вилка, согнув ноги в коленях, ловко перекидывает их через край колокольни. Я успеваю заметить лишь красный от холода росчерк щиколотки, когда она просовывает замерзшие ступни в излом моих бедра и голени.

– Доволен?

Ее единственный глаз, не прикрытый челкой, смотрит на меня испытующе, будто проверяя, чувствую ли я сквозь штаны ледяные пальцы ее ног. А я ощущаю их так отчетливо, что мог бы пересчитать вслепую.

– Сойдет, – выдавливаю я, пока мурашки ползут по моему бедру вверх. Пытаюсь их не замечать, но в голове уже расплывается предательская муть.

– Тогда расскажи, какой он.

Она сощуривает глаз, кажущийся серебряным в темноте, но продолжает неотрывно следить за моей реакцией. А потом взгляд ее бежит по куртке. Задержавшись на распоротой шнуровке, бесстыдно спускается по животу.

В висках у меня пухнет тупая тяжесть. Такая же тяжесть наливается ниже ремня, путая все мысли. Он?! Она действительно имеет в виду его, черт подери? Если так дальше пойдет, он покажет себя сам, несмотря на плотность штанов.

– Ну же… – Вилка улыбается хищнически. – Какой он у тебя?

Соберись, Бруг.

– Твой дом, имею в виду.

Меня точно окунули в прорубь. Кровь отливает от висков, а в голове звенит от пустоты. И только досадный зуд не хочет уходить: теперь чешется не только во лбу, но и там, пониже ремня. Сейчас я вижу, что Вилка не улыбается мне. Она скалится, притом так злорадно и глумливо, что хочется оторвать ей нос.

– У меня нет дома, – нахожусь я с ответом.

На мгновение наши взгляды встречаются, и девчонка отводит свой. Закусывает губу, пряча чуть не вырвавшийся смешок.

– Я раньше тоже не знала, где мой дом. – От беззвучного хохота ее голос звучит волнообразно, и она звонко кашляет в кулак. – А потом дядя Яков рассказал, как его найти.

Чтобы не разразиться грязной бранью, отвечаю молчанием.

– Нужно в том месте, где тебе дышится свободней всего, забраться на самую высокую точку, – говорит она уже серьезно. – Встать в полный рост и оглядеться. И вот всё, чего касается глаз на многие версты вокруг, и будет твой дом. – Умолкнув, Вилка обводит рукой ночное Прибехровье. – А что насчет тебя?

– Глушота, – не задумываясь выдаю я.

– Не-а, она не подходит. Слишком большая.

– Жизнь таборянина – в таборе, – объясняю невежде. – А табор постоянно движется, чтобы стада не втоптали пастбища в грязь. Так что каждую неделю вид из моего окна менялся… Хотя дышалось везде одинаково.

Одинаково больно. Потому что с табором двигался и мой отец.

– Неужели нет ни одного угла – неподвижного, имею в виду, – в котором ты мог бы быть собой? Куда стремился вернуться и прожить остаток жизни?

– Всё, что стоит на месте, лишает свободы. – Качнув было головой, я поднимаю на Вилку глаза. – Хотя есть один клочок земли…

– Вот же! Должно быть что-то! – Она победно усмехается. – Ну и?..

– Поздним летом мы, как обычно, вели табор на юг, – вспоминаю я. – Это был конец сезона гроз, и в ночную бурю один зобр – не помню даже чей – оторвался от стада. Ну, я сел на Храпуна и…

– Так звали твоего… э-э-э, скакуна? – Она насмешливо сдвигает тонкие брови. – Храпун, серьезно?

– Ага. Своим храпом он не давал караульным кемарить на посту, – хмыкаю. Даже интересно, жив ли он еще или давно издох. Лишь бы Саул не пустил его на мясо назло блудному сыну. – Так вот, пропавшего зобра я искал двое суток. И в полдень на третьи нашел.

Вилка пододвигается ближе, согнув ноги треугольной аркой. Затем обнимает колени и опускает на них подбородок – молча, точно боясь спугнуть мой рассказ.

– Нагнал его на берегу озера с водой чистой, как девичья слеза. А небеса-то голубые-голубые, ни облачка, и оттого вода не то зеркалом кажется, не то вторым небом. С одной стороны озера – стена хвойного леса, с другой – луг такого особенного цвета, что золото тусклым покажется. Тут смотрю: среди трав хижина стоит с соломенной крышей, а с мосточка рыбалит седой южак. Глядит на меня, верхового таборянина… и как ни в чем не бывало закидывает уду в воду, будто не боится совсем.

Вилка склоняет голову набок, положив щеку на колено, и смотрит на меня искоса.

– И тихо еще так, мертвенно и безмятежно. Ветка не шелохнется, не взмахнет крыльями чибис в зарослях камыша… Я даже и сам забыл, кто я и зачем на то озеро пришел. Будто утонул в нем, что ли… Только бобры воду баламутят на том берегу.

– Бобры, – повторяет за мной Вилка, забавно и как-то по-детски шевельнув губами. – Слышать слышала, а в жизни бобров не видела. Какие они?

– Чудны́е. – Я улыбаюсь. – Сами тучные и бурые, как маленькие медвежата, а хвост веслом. Обычно сразу ныряют с испуга, прихлопнув хвостом по воде… А тем было на меня наплевать. Словно то место сам Пра-бог охранял, понимаешь?

Ее ступни