Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Потому что боишься свою телку спугнуть.

Кажется, скрежет моих зубов слышно на другом конце Бехровии.

– Ага, угадал, дядя? Лих попал в точку? Точняк. Стоит какому-нибудь пропитому, синему пьянице прорыгать нечто похожее на слово «канифоль», так ты становишься покладистей служки! Сразу такой весь из себя продуманный, аккуратный и правильный, как жирная девственница…

– Ты ни черта меня не понимаешь, пса крев.

– Но я прекрасно понимаю одну вещь: что хочу вытащить этих детей из дерьма. И что на твое мнение мне плевать!

Лих хватается за дверцу кузова, норовя прошмыгнуть внутрь. На этот раз я не спешу его останавливать. Хочет тратить время на глупости – пускай.

– Какое человеколюбие! Ну, вытащишь ты их, и что дальше? – хмыкаю я, старательно изображая равнодушие. – Ты глаза разуй, идиот: они либо прокаженные, либо сироты. Домой их потащишь? Будешь нянчить как своих?

Лих не оборачивает ко мне головы, словно ему отвратительно встретиться со мной взглядом. Но я вижу, как каменеют мышцы его веснушчатого лица, облепляя кости серой маской отверженности. В моей памяти всплывают лица роялистов-партизан, согнанных респами на эшафот. Даже явственно чуя дыхание смерти, ощущая лбами холод гвоздей, когда палач намечал канавку для удара, те не выказывали сожалений.

– Чтоб ты знал, – одними губами цедит Лих, – я тоже сирота.

Я проглатываю едкое напоминание через силу. А он, чуть помедлив, ругается шепотом.

Тут раздается звук, похожий на хлопанье крыльев, и еще до того, как Лих опускает сапог на подножку кузова, парня поглощает тьма. Черная тень прибивает его к земле гигантским вороном быстрее, чем я успеваю среагировать.

Шварканье брусчатки, треск подмерзшей лужи. Уже почти оттолкнувшись от земли, я цепенею в замешательстве. На короткий миг два тела, барахтающиеся в шаге от кузова, замирают для меня героями батальной живописи. В памяти ярким штампом отпечатывается винный плащ, вмятый в грязь Кишовника, а на его фоне – лицо Лиха с разинутым в крике ртом. Бледное, потрясенное, оно заляпано свежей кровью. Одной рукой парень пытается вырвать из ножен Сираль, а другой упирается в омерзительное кожистое нечто.

То, что вначале почудилось мне вороном, больше похоже на бескрылого нетопыря. Человекоподобная тварь, кривая и шершавая, ряженная в свисающий клочьями изодранный балахон, сгрудилась над Лихом. Обняв его туже страстной любовницы, прильнула к шее лопоухой башкой – и стрекочет, клацает, щелкает.

И в ту же секунду что-то тяжелое и скользкое отбрасывает меня на добрые три сажени. Перевернувшись на мерзлой дороге, я вскакиваю – и мгновенно корчусь от боли. Грудь обжигает: шнуровка куртки лопнула, перерезанная чем-то острым, и теперь безвольно висит нарубленными червяками.

– Загулялся ты, мясной человечек…

Передо мной, подрагивая от возбуждения, вырастает вторая тварь. Ее плечи укрыты таким же заношенным балахоном. Ветхие тряпки спадают к ногам, а до низа живота распороты, оголяя прозрачную бледную кожу. Сквозь нее просвечивает паутина ребер, переплетенных, как корни дерева.

Упырь.

Высунув из рукава лапу, он помещает в рот бугристый палец. Меж разномастных зубов елозит жирный слизень языка, пока уродец обсасывает с когтя кровь. Кровь Бруга. Различить вкус упырю не под силу, но так, наверное, ярче раскрывается моя боль.

– Хреново тебе, жжется, режет, – томно, причмокивая и с придыханием протягивает тварь. Широкие уши дрожат, а по-рыбьи бесцветные глазища следят за мной неотрывно. – А уж как будет… О-о-о, понаделаю в тебе дырок, а потом в каждую оттрахаю…

Издав гортанный рык, он срывается с места. Отскочив от брусчатки единожды, сигает мне в ноги бешеной кошкой. Я на рефлексах ухожу в пируэт, не глядя, наотмашь хлестанув Цепью. Сучий визг упыря говорит, что Шенна не промахнулась. Тварь отскакивает взад, зажимает лапой перебитую кисть. Между пальцами стекает дымящаяся кровь и, не долетая до брусчатки, тут же в воздухе рассеивается пылью.

– Ну, и кому теперь хреново? – издевательски выдыхаю я, раскачивая Цепь в кулаке.

– С-с-сука! – шипит он, отрывая ладонь от рукава. Я вижу, как внутри балахона, там, где стальные звенья должны были надломить упыриную кость, что-то шевелится. Скрип рвущейся плоти – и в том месте прямо на глазах набухает жуткая шишка. Ткань раздается вширь, дымясь, спекается с раной и тоже обрастает безобразной костистой коркой. – Тебе хреново! Тебе будет!

Упыриная кисть, агонически скрючившись, шмякается на землю, а обрубок лапы оплывает, опухает… пока не становится похож на настоящую палицу.

– Пса крев, научишь так же?

Я стою перед ним, сдерживая чеканящую боль в левом колене. Штанина отяжелела от крови: все-таки достал меня когтями, скотина ушастая…

– Научу… – щерится он, ухнув по воздуху увесистой культей. – Только размозжу твои яйчишки…

Теперь моя очередь. Делаю выпад – упырь уходит с грацией танцора, в ту же секунду подлезает сбоку и, размахнувшись снизу вверх костяной палицей, метит под мышку. Парирую, Цепь сходится с чудовищным обрубком в клинче, металлически отстукивает по корке… но выскальзывает из пальцев и валится под ноги. Шипение. Тварь замахивается для удара – безоружный, ухожу вправо. Упырь скоро замечает, что я выронил Цепь. На морде его промелькивает обожание, зрачки ширятся, а язык, прикушенный от удовольствия, объят клочьями кровавого дыма. Зачерпнув здоровой лапой по земле, упырь мчится навстречу… и падает плашмя, стреноженный Шенной.

Я мысленно благодарю ее. Пытаюсь отдышаться. Но стоит мне припасть на порезанное колено, пока Шенна крепче стягивает визжащего упыря, я вспоминаю про Лиха. Каким-то образом ему удалось подняться на ноги, и теперь они с первой тварью обмениваются финтами и ударами в мажущем свете фонаря. Парень сбивает наскоки упыря плащом, колет в промежутках шпагой, но тот снова и снова, прыткий по-обезьяньи, ускользает от стали Сираля.

Постойте-ка… Кого-то не хватает.

Я вспоминаю о шофере, лишь когда всхрапывает, заводясь, бальзамник шагохода, а от кузова, вновь запертого, отделяется высокая стройная тень. В кишках у меня предательски ворочается: на шофера тень не похожа. Как бы в подтверждение моих мыслей шагоход трогается, обдав дворик облаком едких испарений. Кузов, сдав назад, подпрыгивает на всеми забытом Супоне. Колесо прокручивается на трупе, сдирает с него одежду и кожу, а после катит вперед, вслед за механическими лапами.

Если честно, теперь мне еще глубже плевать на этих сирот и животных, даже на смешную седую дворнягу с аллергией на дымлист. Черт с ним, с Лихом, что возненавидит меня за шагоход, уже хрустящий лужицами за поворотом, ведь не справлюсь с еще одним незваным гостем – и ненавидеть будет некому.

Лих не торопится кончать свои танцы с первым упырем. Цепь занята вторым, и пока у них тоже ничья. Добить его? Не успею: третий уж близко.