Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Ясное дело! Кишовник не для болтунов, – поравнявшись со мной, цокает языком Лих.

– Так и Зеэв сказал, черт его дери… – Я сую руку в карман. – А еще старине Бругу пригодится ломбард.

Пальцы нащупывают маленькую коробочку с поворотной ручкой. Отлично, каганова шарманка на месте.

– Думаешь типа заложить эту шкатулку? – догадывается Лих. – Это же подарок!

– Я еще не настолько стар, чтобы развалиться в кресле и предаваться ностальгии, глядя на памятные вещицы. Звон монет обрадует меня больше.

За поворотом второй ярус открывается в дощатый мост, протянутый между хибарами. Их стены – галерея местной живописи, только вместо картин с грязного, поросшего паутиной и сажей бруса кричат бранные слова. Порой они перемежаются плевками, родинками потушенных сигарет и потекшей мазней, такой неумелой, что и при моих скромных навыках рисования становится стыдно за автора.

– Ты слышишь? – Проходя по мосту, я настораживаюсь. – Что-то не так.

– Да всё как обычно вроде. – Словно встревоженная ящерица, Лих склоняет голову влево-вправо. – Ну, кричит кто-то, а там смеются. Женщина плачет…

Я не нахожусь с ответом, только спешно соображаю, что могло меня смутить. Нечто похожее я уже ощущал в Белом квартале. Кажется, перед фестивалем? Или не там и не тогда…

– По-моему, ты со своим цвейтопамом совсем от улицы отвык, дядя. – Парень упирает руки в бока и оборачивается ко мне, крутанувшись на пятках. – Всегда так было: жизнь идет, люди шумят.

– Вот именно. Люди.

– И что ж в этом странного? – фыркает Лих. – Мы ведь не на болоте, чтоб зверей слушать!

В памяти неожиданно, точно комариный укус средь ночи, всплывает цех-ложа. Там шли беседы о зверье. Если бы я еще помнил, о чем именно трепались господа мастера…

– В прошлый мой визит здесь всюду кричали кошки. Горланили на все голоса, как в доме одинокой старой девы. Помнишь ту курительную? Мы проходили только что. Там раньше при входе дрыхла седая дворняга. Я еще давал ей нюхать папиросы, и она по-дурацки чихала каждый раз. А сегодня мы за час ни одной животины ни увидели, ни услышали.

– Ты слишком нагрузил себя, дядька Бруг. А псина, ну, по делам своим собачьим ушла…

– Там, где не слышно зверья, – затопав по доскам, я потираю запястье под звеньями Цепи, – правят либо бесы, либо нечистые помыслы.

Что ж, от бесов хотя бы знаешь, чего ждать.

Под мостом шершавеют горы хлама. Сопревшее тряпье переплелось с обломками жженой мебели, ржавые жестяные банки зарылись в битое стекло. Надорванный мешок с птичьими костями, черная от нагара масел-лампа и даже ванна с пробоиной в боку – годами обитатели Кишовника использовали окна вместо помойных ведер. Теперь их личная свалка доросла почти до второго яруса, похоронив окна первого, и вряд ли на этом остановится. Не удивлюсь, если эта выгребная яма – по совместительству еще и кладбище для износившихся шлюх, торчков, нежеланных младенцев… и тех, кто любит задавать подозрительные вопросы.

Например, для меня.

– Да всё на мази будет, – обещает Лих, и ладонь его ложится на рукоять Сираля. – Готов поклясться на клинке!

Ой, как очаровательно, ну прямо олицетворение оптимизма. Этим парнишка, наверное, и кадрит молоденьких экономок, патронок и прочих девок, которые еще достаточно юны и тупы, чтобы верить в образ обаятельного борца с нечистью. Конечно, тут вносят свою лепту и его ячменновинные кудри, и эти веснушки…

– Ой, да клянись хоть на гремлиновой заднице, – отмахиваюсь я, проходя мимо.

– Эй! – доносится сзади его неунывающий баритон. – За попирание чести шпаги можно и вызвать на дуэль!

– Разве что на пивную.

Девки и не подозревают, что внутри приталенной мятного цвета блузы, щегольских бриджей из кашемира и сапожек с блестючими пряжками прячется душонка повесы и азартного дуэлянта. Причем азартного в крайней степени, граничащей с садизмом.

– Тут весь смысл пропадет, – огорченно хмыкает Лих. – Ты просто нажрешься и будешь довольным хроком лежать.

– А недостатки будут? – улыбаюсь я со светлой грустью.

Ладно. Помню, после моста надо опять спуститься вниз до первого яруса. Потом свернуть, юркнуть в калитку. Ага, тут заброшенный двор, всё верно. А дальше будет выезд, минующий нужную лестницу…

Затерявшись в мыслях о верной дороге, о звуках, о тревожащем непонятно почему молчании зверей, я пропускаю мимо ушей окрик Лиха. И налетаю на что-то живое.

Дорогу мне перегородил тощий мужик, в котором сразу узнается представитель местной дикой природы. Сальные волосы, нависающие веки и оттопыренная нижняя губа, хвастающая нехваткой зубов, – натуральный шныра. Ладонь его, вся в ссадинах, уперлась мне в грудь. Судя по всему, пропускать меня он не собирается.

– Хиба заблудился, горожавый? – оттопырив и верхнюю губу, без видимого почтения спрашивает он.

Подняв глаза, я вижу, что он встал прямо поперек дворика, освещенного бандой фонарей на облупившихся столбиках. За спиной шныры вздымается добротный, умело сколоченный из досок кузов шагохода.

– Ты сам-то не заплутал, приятель? – с еще меньшим радушием отвечаю я, сжав его запястье левой рукой. Правую по привычке опускаю вдоль тела, и Цепь, вибрируя, ложится в ладонь.

– Янто здесь живу, курва, – чуть задрав подбородок, выплевывает шныра. Он тоже заложил руку за пояс сзади. – А вот ты чего такой борзый, пескарь, допереть не могу.

Лих пружинистой походкой подступает к нам сбоку. Пальцами он уже нащупал под плащом клинок.

– Эй, брат, с какой стати к нам пристал? – высокомерно сморщив нос, вступает парень. – Мы тебя вообще не трогали.

Шныра в момент вжимает голову в плечи, защищая шею. На языке дикой природы это означает «я настроен агрессивно и готов к схватке».

– А того пристал, что вам тут слядью не намазано, пескари. Тут работа идет, курва. – Его ладонь, упертая мне в грудь, резко сжимает куртку. – Это вы тут с кондачка налетели. Про́ситесь, чтоб я вам звякнул маленько, да?

Когда беседа доходит до точки кипения, впереди скрипит дверца шагохода.

– Супоня, да что там у тебя опять? – кричат из кабины. – Ехать пора!

Супоня поворачивает голову вбок, скосив на меня глаза. На языке зверей это означает «я не один, со мной стая».

– Да тута два вымеска решили с кондач…

Остаток фразы он договаривает в виде хруста – моего кулака по его лицу. Супоня вскидывает руку, в ней коротко сверкает тычковый нож. Который тут же падает на землю, когда Шенна, спикировав с моей руки, сдавливает шныре кисть.

Он отрывисто стонет, растопыривает обе губы в оскале боли, пока Цепь вяжет его запястья. А я прикладываю его локтем по лицу, потом – коленом в худой живот, чиркнув