Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Кто-то же должен нести мощи Лактана, – хмурится Зеэв. – Интересно, что бы он сам ответил на то, что превратился в экспонат…

– Это плохой знак, дружище. – Я с недоверием оглядываю хрустальную крышку гроба, выставленного на сцене напоказ. На Западе ходят слухи, мол, одно случайное прикосновение к останкам Лактана лишает человека рассудка. – Я видел, как респы возят его в самом авангарде армии, как чертово знамя. А при штурме Ржавска, говорят, он вообще застрял в проломе стены…

– И респы хлынули в брешь всей сворой, дабы его вынести. Слышал. – Пыхнув трубкой напоследок, каган пальцем выковыривает прогоревший дымлист из чаши. Похоже, он даже и не замечает, что курительное зелье еще тлеет. – Но это не наша забота. Если Ордгольд позволил, значит, и нам не о чем беспокоиться.

Зеэв прячет трубку под бортом шубы и медленно, как большегрузное судно, отворачивается от сцены.

– Постой, дружище. – Залпом прикончив вино и поморщившись, я встаю у него на пути. – Сперва ты должен мне кое-что рассказать.

– Хм, – он скрещивает на груди по-медвежьи мощные ручищи, – ну и?

Не зная, куда деть дурацкий бокал, я отставляю его на перила.

– Где мне найти Кос… – Я запинаюсь, мысленно обругав себя полным кретином. – Коринн?

– Опять эти игры? – вздыхает каган, отшагивая в сторону. – У меня нет времени на твое ребячество, Бруг.

– Я серьезно, черт тебя дери! – чуть не кричу от отчаяния. – Я без понятия, где прячется Коринн и какие общие дела вас связывают… Но ты обязан сказать мне о ней!

Какое-то время он молча смотрит на меня из глубин темных мешков под глазами, словно пытается рассмотреть в моем лице причину, по которой я настойчиво издеваюсь над ним. Но я не издеваюсь! И в итоге он понимает это. Кустистые брови кагана ползут вверх, хищные бакенбарды заостряются, а во взгляде маленьких уставших глаз я читаю удивление.

– Холера, – почти шепчет он, – ты и правда не знаешь.

– Наконец-то до тебя дошло! – Я выдавливаю из себя обрадованную улыбку, но она выходит кривой. Еще и щека изменнически дергается. – Просто назови место, и я от тебя отстану…

– Тогда откуда тебе известно про Коринн? – Зеэв поджимает губы. – А, всё равно, это неважно. Я не должен тебе ничего говорить, если не хочу ее подставить.

– Эй, эй! – Я выставляю руки вперед, точно в неумелой попытке поймать кагана. – Мы с ней давно знакомы, смекаешь? Никто не пострадает, если я с ней увижусь.

Вру. Многие пострадают. Возможно, и она тоже.

– В любом случае, – Зеэв встряхивает головой, как норовистый зобр, – я должен сначала спросить у нее, можно ли…

– Не смей! – Сердце подпрыгивает внутри. Не хватало только, чтобы она что-то заподозрила. Хрустни веткой, крадучись по кустам, – и тебя будут ждать. Ждать и готовиться. А ждущего нельзя застать врасплох, как нельзя схватить настороженную добычу за холку, не получив копытом по челюсти. Хрустни веткой – и добыча станет непредсказуема. Заяви о себе – и придется начинать сначала. – Ты же не хочешь испортить Коринн сюрприз, дружище?

– Еще меньше я хочу не оправдать доверия. – Каган грозно сдвигает брови и делает шаг в сторону. – Если ты не понимаешь, что существуют правила, просто забудь наш разговор.

– Да нет таких правил, что будут важнее этой встречи! – скалюсь я, вновь оказываясь перед ним. – Нет ничего важнее, пса крев! Ни-че-го!

– Ты бредишь. – Каган ширит ноздри своего колоссального носа. Не помню, чтобы я хоть раз видел его таким раздраженным после Красного квартала. – Иди проспись, Бруг.

Толкнув меня плечищем, Зеэв направляется к выходу. Ну уж нет, здоровяк. Черта с два я отпущу тебя, пока в твоей лысой башке таится столь запретное знание.

– Какой же ты упертый говнюк, Зеэв! – рявкаю я, вцепившись в полу кагановой шубы. – Будь ты на моем месте, думаешь, не стоял бы насмерть, лишь бы узнать, где твоя ненаглядная Гретхен? Отступился бы? Ну да, конечно! Кому нужна чертова иерофантесса, когда нужно соблюдать прави…

Меня будто сбили шагоходом. Удар, тяжелый, что свинцовая кувалда, отбрасывает меня к перилам. Хребет хрустит о дерево парапета, в груди разливается тянущая боль. Я слышу внезапный стеклянный звон и еле успеваю зажмуриться; щеку царапает осколками бокала.

– Сам виноват! – сопит каган в неожиданном приступе гнева. Голос его дрожит подобно скалам при сходе лавины. Крепко сжав кулаки, зарывшись бакенбардами в ворот черной шубы, он и сам походит на разгневанное горное божество, выбравшееся из темноты пещер. Массивное и мрачное, покрытое снаружи густым мехом, а внутри – незаживающей скорбью. – Вынудил меня! Нравится смотреть, как другие переживают муку? Упиваешься этим, сосунок? Нет, вряд ли. Точно, тебе просто плевать на чувства других. Твоему жалкому, мелочному сердечку чуждо сочувствие. Ха, сочувствие! Эка я замахнулся: рассуждать о сложных материях при том, кого волнуют лишь собственные страсти. И ладно бы ты умело скрывал свой эгоизм, Бруг… Нет же, ты не только эгоист, но и тупица, каких поискать. Жаждешь ответов, а совершенно не умеешь задавать вопросы. Разве отец не учил тебя следить за курвиным языком? Твой грязен так, что место ему в нужнике! Высунешь изо рта, и в Кишовнике тебя сотрут в порошок…

Лицо кагана замирает, и губы сводит посреди пастырской тирады, как если бы мучительный спазм скручивал желудок Зеэва всякий раз, когда он ляпает лишнего.

Кишовник, значит…

– Холера. – Опустив отечные веки, он шумно выдыхает носом воздух. – Бес с тобой, всё равно ты ее не найдешь. И думать забудь, понял? Полезешь туда, и это место ухватит тебя за горло, удушит и бросит подыхать в канаву.

Сделавшись привычно спокойным и угрюмым, Зеэв грузной походкой ступает к выходу, но у самой шторы останавливается, точно телега, налетевшая колесом на булыжник.

– Не описать словами, как твоя мальчишеская глупость бесит меня, Бруг. Иногда, стыдно признать, я еле сдерживаюсь, чтобы не свернуть тебе шею. И всё же… – он вздыхает, и с этим могучим вздохом опадают его широкие плечи, – не суйся в Кишовник. Не хочу расследовать и твою смерть тоже.

Штора из тафты скользит по черному меху на прощание, и скоро шаги кагана затихают вдали.

А я остаюсь сидеть у перил, побитый, униженный, осыпанный осколками стекла. Ломящая боль стягивает ребра, а в спине ехидно пульсирует в обещании свежего синяка.

– Кишовник, – тихо повторяю я, размазывая по щеке кровь из мелких порезов. Губы сами расплываются в нездоровой усмешке, и багровая струйка, устремившись меж ними, пачкает