Начерно - Е.Л. Зенгрим

выдается угловатая мачта. Доходя до низа цех-ложи, она раздувается вширь и ввысь кованой площадкой, эдаким вороньим гнездом. Оно ощерено оградой замысловатого литья, а внутри нее, точно ягодка на свадебном пироге, стоит помост с кряжистым пюпитром.

А за пюпитром…

– Я всегда говорил, что жить в мире – тоже война, – разбивает устоявшееся молчание незнакомый мужской голос. Он отдает шумами долгих обвалов Бехровских гор, а отзвуки его гремят не менее металлически, чем детали ужасающей трибуны. Но в этом голосе нет злого, железного лязганья Билхарта: он благородно металлический. В нем слышно эхо властности и грубая сила альта Ярмилы, но отсутствует ее высокомерие. Он внушает уверенность, подобно басу Зеэва, но лишен его унылой угрюмости, словно напитан спокойствием бездонного колодца со стылой водой. – Пока наши соседи проливают кровь в междоусобицах, мы ведем не менее жестокую войну. Боремся с враждебной фауной, одержимостью, нищетой и голодом. Даем бой бандитизму и коррупции, вычищаем из нашего общества несправедливость и предрассудки… Но главное – каждый день сходимся в страшной битве с настоящим.

Всё это вещает гремлин, рослой фигурой нависший над пюпитром. Крепко сбитое тело покрывает мундир черно-желтых цветов бехровского герба, а широкие плечи и спину – тяжелый плащ с песцовым воротником. На груди он скреплен массивным медальоном в форме Глёдхенстага.

– Мы деремся во имя процветания, и я сам дерусь. И горячее всего – с собой современным: с усталостью, пороками, которых, признаюсь, не лишен, и осознанием бренности своего тела. Не проходит и недели без сожалений, что не могу родиться на век или два позже… и собственными глазами увидеть плоды нашего труда.

Полулюд стоит чуть выше уровня цех-ложи, потому мне приходится задрать подбородок, чтобы рассмотреть его голову хорошенько. Ну, классическая голова гремлина, с лысым затылком, розоватая и морщинистая, как у любого писаря канцелярии Глёдхенстага. Разве что вместо монокля у него аккуратное пенсне с темными линзами, а морда длиннее и по-крысиному чуть загнута книзу. Так, что серебристые вибриссы, стянутые кольцами, спадают по бокам тонкими жгутами, чтобы слиться потом с густой, белой, как свежевыпавший снег, бородой. Гремлины слывут долгожителями ничуть не хуже упырей, а потому я боюсь представить, сколько лет этот «профессор Ордгольд» отращивал свою бородищу.

– Каждый фестиваль я утомляю вас перечислением итогов уходящего года, но сегодня, как символ нашей борьбы, осмелюсь нарушить эту давнюю традицию. – Одна из лап профессора всё время роется в пышной седой бороде. Наверняка где-то там внутри, между вековыми гремлиновыми зарослями, таится хитрая машинка, что превращает кротолюдский писк в этот удивительный человеческий голос. – Я покажу вам эти итоги. Самые важные из них. Те, которые пробурят Бехровии туннель сквозь настоящее – навстречу светлому будущему.

Ордгольд, склонившись над пюпитром и отняв от горла машинку-переводчик, посылает кому-то приглушенное рявканье. Истинный его голос глух и шершав, как напильник. Тотчас за оградой «вороньего гнезда» я вижу копошение. Выходит, профессор там не страдает от одиночества.

– Госпожа Смоларж, прошу вас, – добавляет Ордгольд уже фальшивым, человеческим голосом.

За оградой встает силуэт в простом сером плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Человек – похоже, та самая госпожа Смоларж – переминается с ноги на ногу, а руки держит сцепленными в замке.

– Госпожа Смоларж, – продолжает Ордгольд свою лекцию, – уже двенадцать лет является почетным членом Бехровского научного общества. Из них восемь работает над технологией малоотходной перегонки масла в бальзам. Иными словами, борется за дешевое топливо для наших шагоходов. Но в месяце залибрате в лаборатории, где группа госпожи проводила испытания, случился сбой: экспериментальная модель аппарата дала течь… – Искусственный голос гремлина становится тих и вкрадчив. – Нам удалось спасти этой талантливой женщине жизнь, но сырое масло нанесло ее лицу страшные увечья. Госпожа Смоларж, прошу вас, покажите нам.

По просьбе – или приказу? – Ордгольда женщина медленно берет капюшон за края, но какая-то незримая преграда не дает ей закончить начатое, словно две половины ее личности отчаянно спорят друг с другом.

Вся Фест-Арена замирает в ожидании кошмарного зрелища.

– Агнешка, моя дорогая коллега, – голос Ордгольда отечески ласков, но вибриссы, стянутые кольцами, чуть заметно дрожат. От сочувствия, от упоения драматичностью момента, от раздражения ли – кто этих гремлинов разберет, – у вас нет причин стесняться шрамов, которые вы получили, исполняя трудовой долг. Вам следует гордиться ими.

Наконец Агнешка Смоларж решается. Порывистым движением она сдергивает свой капюшон – и зал ахает тысячами глоток. Глаза несчастной женщины скрывает плотная тканевая повязка, а всё остальное…

– Чтобы спасти жизнь нашей коллеге и остановить сплавление тканей, – продолжает Ордгольд менторским тоном, – нам пришлось удалить госпоже Смоларж часть носа, включая две трети хрящей; правую ушную раковину, а также крупный фрагмент скуловой кости, раздробленной осколками аппарата. Последующий посттравматический стресс привел к стремительному облысению. Кроме того, ввиду попадания масла оба глазных яблока пациентки были выжжены до состояния сухой массы и признаны невосстановимыми… Как следствие, полная потеря зрения.

Я не могу оторвать взгляда от лица женщины, вернее, того, что от него осталось. Может, мне не понять всего, что говорит Ордгольд на своем гремлиновском жаргоне, но тут слова излишни. От мокнущей щели носа Агнешки до самого огарка уха тянется серо-бурая клякса плоти, узловатая и слоистая. Ее лицо будто распахали и изнасиловали ржавым плугом, и в сравнении с этим мой масел-рубец на животе кажется просто детской царапиной.

– Необратимая утрата для всей науки Бехровии, подумали мы вначале, – Ордгольд поводит вибриссами, поправив светозащитное пенсне на горбатом носу, – но мы ошибались. Теперь мы знаем, что в будущем Бехровии нет ничего невозможного! Госпожа, повязку, будьте добры.

Агнешка, плотно сжав тонкие губы и повозившись с узлом на затылке, послушно оголяет «выжженное до состояния сухой массы». Фест-Арена ахает вновь, пуще прежнего.

На месте правого глаза женщины зияет темная дыра. Зато на месте левого…

– Прототип менталевого глазного психопротеза, господа! – громогласно объявляет профессор, указывая когтем на мутный сверкающий шарик в левой глазнице Агнешки. Психопротез безумно вращается, словно живет своей жизнью, и ярко-голубой огонек его зрачка выводит в воздухе немыслимые узоры. – Теперь госпожа Смоларж не только прекрасно видит, но и способна вернуться к исс…

– Каковы докажательштва, кум Ордгольд, что наш не дурят? – перебивает профессора чей-то шепелявый голос, такой сиплый, словно его обезвожил суховей. – Не жнаю, как тут, а у наш в Комитете принято доверять фактам.

Незнакомец-комитетчик кричит откуда-то слева, похоже из соседней ложи.

– Вы опережаете события, господин Гроттед, – любезно отвечает гремлин. Меж тем я готов поклясться, что слышу скрежет его когтей по пюпитру. – Впрочем, если вы не боитесь, не будет ли справедливо провести небольшой