Начерно - Е.Л. Зенгрим

меня и ждали… А пока я обмазываюсь контрактами, которые мне пихает гребаный Глёдхенстаг и старина Билли, – вдруг бац! – следы стерты, ниточки оборваны. Я в тупике. И всё, что у меня есть, – лишь моя ненависть и смятая бумажка в кармане… И даже они с каждым днем стираются всё сильнее.

«Но только не твой верный братуха! – подхватывает куртка. – Да, мужик! Я тебя не брошу! Оставим эту бабуську догнивать, а сами…»

– Хошь совет? – внезапно кряхтит Шпеневьега, не обращая внимания на предложение куртки. Та взвизгивает от возмущения.

– Не знаю, старая, – честно отвечаю я. – Жизнь научила Бруга, что чужие советы чаще вредят, чем помогают.

– Польза совета зиждется на том, как ты им распорядишься, милок, – тускло улыбается старуха, теребя оскаленный кулончик. – Коль все силы отдавать тому, шоб токмо плыть против течения, так и забыть можно, зачем плывешь. Шфельгин говорит, што судьба кажного из людей и есть энто течение. Неправильно отказаться от борьбы вовсе… Но коль мочи нет, отдайся течению ненадолго – и погляди, куда оно вынесет.

– А если вынесет не туда?

– Передохни, – Шпеневьега крючковатыми пальцами ощупывает шею там, где кожа натянулась и угрожает вот-вот надорваться, – а после плыви опять.

Чего-то подобного я и ожидал. Очередное бесполезное нравоучение. Бороться с течением, чтобы оно приволокло в самое начало пути? Что за бред…

Я уже хочу поблагодарить старуху и поскорее распрощаться, как Фест-Арену сотрясает оглушительный колокольный звон. Я оглядываюсь на сцену, но ощущаю вдруг что-то липкое и цепкое на своем запястье. Пальцы Шпеневьеги, кривые, что сучки на древнем дереве, сжимают мою руку.

– Но не смей, не смей, слышишь, выпускать наружу зло, што сидит внутри тебя. – Леперка немигающим, мертвым взором заглядывает мне прямо в глаза. Ее сухие губы трясутся, как от лихорадки, а слова хлещут сквозь них слитным, неразрывным заклятием, словно лопнула на старухиных устах невидимая печать. – Другом оборачивается, а всё одно зло: чем больше даешь, тем больше требует, жадное, ненасытное, пускает корни, вьется в печенках, а вылезти не способно. Всё у тебя заберет, коль не сдюжишь, психику проглотит. Стучаться будет, да ты не открывай, не открывай, не открывай…

Только мне удается вырвать руку из ее хватки, старуха опускает набухшие веки. Шея искривляется еще сильнее, и седая голова опадает на костлявое плечо… Последние слова Шпеневьеги переходят в мерное сопение.

– Да что за курвин день! – чуть не кричу я, потирая запястье.

Но мое негодование тонет в новом ударе колокола. Фестиваль начался.

* * *

С третьим, самым протяжным ударом колокола гаснет свет. Оказывается, пока меня отвлекала чокнутая старуха, кто-то затушил свечи в ложе, и впотьмах я чуть не промахиваюсь мимо своего кресла. Когда-то оно, похоже, было Табитиным – и теперь я могу понять, почему женщина предпочла сидеть на трибунах. Это кресло… Оно просто создано для того, чтобы причинять неудобства. Самое мерзкое кресло в мире. Мой зад почти готов взвыть, но, к счастью, ему нечем. Какой прок вообще быть мастером цеха, если приходится сидеть на пыточном приспособлении? Ой, только не говори, что это очередная философская шутка в стиле «цех-мастер не должен расслабляться ни на минуту, бла-бла-бла, слишком велика ответственность, бла-бла». К черту такую философию.

Хорошо хоть я сижу с самого края, и остальные мастера не видят, как я потешно подергиваюсь в попытке сесть поудобнее. Только Зеэв, ближайший ко мне справа, шумно выдыхает своим исполинским носом.

– Уж извиняй, дружище, – шепчу я ему, – кто же знал, что в цех-ложе принято сидеть на таких изуверских штуках?

– Не завидую, – шепотом отвечает каган. С его стороны раздается звук скребка по курительной трубке. – В прошлом году Табита отказалась вложиться в замену мебели, а ты, выходит, пожинаешь плоды ее решений.

Или плоды ее алкоголизма. Что-что, а на виски она так не экономит…

Яркая вспышка ослепляет меня, привыкшего к темноте. А когда я протираю глаза, то вижу на сцене круг белого света, а в нем – тонко сложенную фигуру девушки, изящно опустившуюся на табурет, даже чересчур тонко: узкие плечи, осиная талия. Острый бледный треугольник лица под вычурной прической лакричных волос. Из-под подола скромного, почти монашеского, платья аспидного оттенка манит щиколотка, фаянсово-белая… В затылке поселяется тревожный зуд: где-то я уже ее видел, но где?

Девушка жантильно поводит пальцами по платью, и тишину прорезает звук, обворожительный в своей густоте. Кожа покрывается мурашками, когда я вспоминаю, что это за звук. А стоит глазам пообвыкнуть и различить пленительные изгибы виолончели на фоне черного платья…

Пса крев. Виолончель. Инжения. Упырица.

Я вздрагиваю всем телом, а ладони сами спешат к ушам – надо заткнуть их, перекрыть доступ колдовским нотам ее бесовского инструмента. Черт, здесь же тысячи бехровцев. Все они помутятся рассудком, попрыгают с галерей, станут с блаженными улыбками вспарывать себе животы осколками стекла, обломками скамеек – всем, что под руку попадется…

Театр «Мистерий». Оркестровая яма. Кости и стальные прутья.

Бежать. Валить. О Пра, почему всем так всё равно?!

– Эй, успокойся. – Тяжелая пятерня ложится мне на плечо, вдавливая напружинившееся тело старины Бруга в чудовищно неудобное кресло. Обернувшись вправо, я вижу носатую физиономию Зеэва. Она прямо излучает ледяное спокойствие. – Всё под контролем. На концертах она играет вполсилы.

Когда упырица касается струн опять, мои уши словно окунаются в мирное ночное озеро. Барабанные перепонки слегка вибрируют от призрачных, совсем невесомых флажолетов, и чудится, что единый хор каких-то волшебных подводных созданий поет эту мягкую мелодию лично для меня. Музыка увлекает, но не берет верх над разумом, как тогда в театре… Несмотря на всю завораживающую красоту нечеловечески милых нот, сегодня это просто музыка. И я с облегчением выдыхаю, откинувшись на спинку смертельно неудобного кресла.

– Могу поспорить, – отвлекает меня повелительный голос Ярмилы, – что респы готовы себе уши поотрезать, лишь бы не слышать игру Инжи.

– Это безумие, етить! – лязгает Билхарт, сидящий между Зеэвом и Ярмилой. – В Глёдхенстаге что, с ума все посходили? Какими идиотами надо быть, етить, чтобы просить упырицу играть гостям из республиканского Комитета?

– Твое предубеждение против женщин не знает границ, Билхарт. – Ярмила выдавливает надменный смешок. – Мне даже немного жаль тебя.

– Я хорошо отношусь к женщинам, душа моя. – Если бы Билли был бульоном, то пена его уже б перевалила через край. Могу лишь представить, как красна его шея. – Отлично отношусь, етить, но дело не в этом! Здесь стоит вопрос политический!

Убаюкивающая, слегка печальная песня виолончели сменяется смелой трелью, царапающей под сердцем. В пальцах Инжении теперь пляшет смычок – и режет меня