Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Да нет, я мешать не стану, – паскудно ухмыляюсь я. – Всё понимаю, дорогуша, работа такая. Сегодня с одним, завтра с другим… Просто хотел сказать, что ты была дьявольски хороша!

– Да что вы себе… – Девчонка покрывается румянцем, вцепившись тонкими пальцами в сиденье лавки. Но тут же, точно прозрев, пинает туфелькой остолбеневшего ухажера. – Марек, ну сделай что-нибудь!

– Эм, ты это, мужик… – Парнишка облизывает обветрившиеся губы, забегав глазами по моему лицу, смолистой бороде и черной куртке. – Прекращай, короче!

– Понял-понял, дружище. Сейчас твоя очередь. Не отвлекаю! – хмыкаю я, поднимаясь с корточек, и напоследок подмигиваю покрасневшей девчонке. – Тогда загляну вечером? Уж больно соскучился по твоим кучеряшкам… Не переживай, адрес помню.

И, махнув на прощание, пробираюсь мимо. Через пару-тройку зрителей слышу то, ради чего всё и устроил: как взаимный обмен упреками вскипает бурной ссорой.

– Говорила мне матушка, что ты шлюха!

– Ты совсем идиот, Марек?! Он же пьяный!

Какие славные звуки, мед для ушей.

* * *

Оказалось, места для цеховиков находятся в самом верху зрительного зала. Не сказать, что я сильно расстроился: на фестиваль мне глубоко наплевать. Так что переть сюда через всю Фест-Арену, собирая пудру с восторженных горожанок и бриолин с их кавалеров, не входило в мои планы. Пожалуй, чтобы я перестал считать это событие пустой тратой времени, из сцены должен вылезти Гуляй-град. А еще лучше – Констансия, связанная по рукам и ногам. Но, к сожалению, я даже не знаю, что из двух кажется мне менее вероятным.

– Ну, мы здесь как бы на работе, дядя, – зачем-то успокаивает меня Лих. – Типа отсюда лучше зал видно. Вдруг кто одержимость подхватит, ну или нечисть под купол проберется. – Парень вдруг встает колом посреди прохода. – О, тетя Та… то есть мастер, ты разве не должна в ложе сидеть?

Табита лениво зевает, откинувшись на спинку скамьи. На ней строгий мужской костюм невзрачного серого цвета.

– А что мне там делать, ага? – не меняя позы, спрашивает мастер. Синяков, оставленных Билли Кибельпоттом, на ее грубом лице уже не видно, только несколько свежих рубцов на скулах добавились к богатой коллекции шрамов. – Общаться с коллегами по цеховому братству? Я уже не в том возрасте, сынок, чтобы строить глазки, особенно этим напыщенным индюкам.

– А что, Хорха опять не придет? – Привстав на носочки, Лих смешно оглядывается по сторонам, похожий на большого суслика.

– Я бы на его месте тоже не пришла, если бы пришлось сидеть в секции для свинушей, ага. С их-то зрением оттуда и не видно ничего. – Женщина вновь зевает. – Хотя всё лучше, чем терпеть общество Билли Кибельпотта в ложе цех-мастеров.

Из-за широкого плеча Табиты высовывается Строжка, одетый в выстиранную желтую рубашку с закатанными рукавами и коротковатые брюки, не доходящие ему до костлявых щиколоток. Чудится, этот наряд был куплен еще в древнюю эпоху его молодости, а очки с треснутой линзой только добавляют виду Строжки эдакой… пыльности.

– Дык вы присаживайтесь, братцы, в ногах-то правды нет, хе-хе, – радушно улыбается он перекошенным ртом. – Как вам, стал быть, фестиваль?

– Пойдет, – раздраженно отвечаю я, плюхаясь на скамью между Табитой и Лихом. – Дед, говорят, у тебя жмых-жижа есть?

– Отчего же не быть… – растерянно поправляет очки тот. – А что, надыть кому?

– Мне надыть, – вздыхаю я, нервно потопывая башмаком. – Ни черта твои леденцы не помогают. Уже целый масел-вагон их ссосал, пса крев.

– Дык отвыкнуть много труднее, нежели привыкнуть… – задумчиво протягивает старик, глядя куда-то сквозь мою куртку. – Но раз надыть, так держи, братец Бруг. Токмо ты с ней осторожнее, с жижей-то, жуй понемножку. Она у меня четырехкратной крепости, чтоб таких, как вы, непутевых, штопать.

Не успевает Строжка протянуть мне круглую жестяную коробочку как из-под обувного крема – я нетерпеливо выхватываю ее из узловатых старческих пальцев.

– Понемножку, братец Бруг! – увещевает он.

Отвинтив крышку, я зачерпываю мизинцем густую темную массу, похожую на дегтярную мазь, и тут же, оттопырив верхнюю губу, втираю жижу в десну.

– Ух, пса крев, – выдыхаю я, когда нестерпимая горечь вместе со слюной добирается до языка. – Ну и дерьмо!

– А то ж, – беззлобно хихикает дед. – Я всегда говорю, что курить – здоровью вредить!

– Ну и зрелище, – доносится знакомое звонкое фырканье откуда-то из-за Строжки. – Я всё жду, когда он завалится к нам в кирху, наевшись сляди или чего похуже. Надеюсь, тогда мы сдадим бедняжку в приют Святого Лаццо?

За коротковатыми штанишками Строжки мелькает острое белое колено, появившееся в разрезе узкого бирюзового платья. Затем на крепкое бедро, утянутое бирюзой, ложится локоть – и я вижу веснушчатое лицо Вилки. Щекой она опирается на ладонь, волосы убраны в неизменный хвост, а глаза из-под косой челки смотрят… Нет, не как обычно, скорее с жалостью.

– Ого, какие люди, – улыбаюсь я зубами, черными от жижи, но в ответ получаю только презрительный смешок.

– И тебе привет, сестренка, – обиженно надув губы, подает голос Лих. – Ну да, с родным братом можно типа и не здороваться…

– Вилка, не начинай, ага. – Табита даже мускулом не шевелит. Видно, приближающийся фестиваль не только меня не приводит в возбуждение.

– Да я и не начинаю, – обманчиво равнодушно бросает девушка, пожав голыми плечами. – Просто решила, что в приюте ему будет лучше. Найдет там себе подобных, таких же торчков и лодырей.

На мгновение я ощущаю желание ответить ей чем-то колким. Таким, что размажет ее надменность о брутальное великолепие Бруга. Но желание это проходит так же быстро, как накатывает слабость от жмых-жижи. Теперь я вообще ничего не хочу. Эй, куртка, может, ты что-нибудь скажешь? Нет? Так я и думал.

– И чего же ты молчишь, а? – прищуривается Вилка, заерзав на скамье. – Где все твои мужланские комментарии? Сдулся?

Я душу ее молчанием, блаженно опустив веки. О Пра, как же наплевать… Немного подташнивает, но больше все-таки наплевать.

– Ну и пошел ты, – шипит она чуть позже. Я слышу, как она отворачивается и закидывает ногу на ногу. Таборянское нутро Бруга подначивает меня мельком глянуть на ее стройные ноги… но вскоре сдается и оно, уж слишком неподъемным оказался груз жмых-жижи, придавивший к скамье.

Под скрипучие замечания Строжки и ленивые ответы Табиты, под ребячливые шутки Лиха и чрезмерно громкие вздохи Вилки меня одолевает дрема. Я вижу отдельные обрывки образов, не связанных между собой.

Белая коленка Вилки. Влюбленная парочка на трибунах. Лицо Констансии. Лих с телом суслика, вылезающий из норы. Кровавое месиво на месте чьей-то раздробленной башки. Констансия в бирюзовом платье. Или это Вилка? Нагайка моего отца в