Начерно - Е.Л. Зенгрим

белой девичьей ладони. Хорха, сидящий на одной скамье с Билли Кибельпоттом. Большая кружка браги. Снова Констансия, которая склонилась надо мной так, что медовые локоны водопадом обрамляют ее лицо. Вперилась в меня канифолевыми озерами своих глаз и, усмехнувшись едко, говорит…

– Эй, подвинься, – сходит с ее уст звонкий девичий голос.

Постойте-ка. Какого беса…

Этот голос рывком выдергивает меня из сна, и я чуть не подскакиваю на скамье. Сначала я не понимаю, кто я и где нахожусь. Почему передо мной, касаясь острым коленом моего, стоит Вилка. И почему, скрестив руки на груди, выжидающе смотрит на меня.

– Тут типа еще я сижу! – раздается сзади возмущенный тон Лиха. – Куда ему двигаться?!

– Так пересядь на мое место, идиот, – фыркает Вилка, приподняв тонкую верхнюю губу.

– Не хочу я! Мне и тут нравится…

– Пересядь, – уже цедит стервосестра. – Я не шучу, братец.

– Ладно-ладно… – вдруг быстро сдается он. – Не очень-то и нужно типа!

Соскочив с лавки как ужаленный, Лих спешно спускается по ступенькам, чтобы обойти ряды понизу и не пересечься с обозленной сестрой. А то можно и локтем под дых получить.

– Ну так что? – Вилка чуть пинает мою ногу. – Подвинешься или нет?

– Да пожалуйста… – опешив, слушаюсь я.

Придержав облегающее платье на бедрах, чтобы не задралось, она как ни в чем не бывало садится справа. Она слишком близко; ближе, чем мне хотелось бы, но ее это, кажется, совсем не беспокоит.

– И снова здравствуй, – морщусь я. – Решила, что так мне будет лучше слышно твои упреки?

– Очень смешно. – Вилка поджимает губы и упирает в меня пронзительный взгляд серо-голубых глаз. Они кажутся особенно яркими, сочетаясь с оттенком платья. – Вообще-то я пришла извиниться.

Я чуть не проглатываю собственный язык. Неужели жижа Строжки настолько убойная, что я умер и попал в потусторонний мир, где Вилка не больная истеричка?

– Это уловка, да? – выдавливаю неуверенную усмешку. – Ты сменила тактику, чтобы уязвить Бруга более хитроумным способом?

– Да нет же, убож… – Вилка осекается и, вздохнув, продолжает уже вполголоса: – Я хочу извиниться за тот случай в кирхе. Когда чуть не порвала твой плакат и обозвала ту женщину на нем, ну… ты помнишь. – Она облизывает губу. – в общем, прости меня. Я была не права.

Я искоса смотрю на нее, недоверчиво нагнув голову. Ну, и где подвох?

– Прощаю… – протягиваю я.

– Правда? – Она пугающе искренне улыбается, слегка зажмурившись. – Так, ну а ты?..

– А что я?

– Ты… не хочешь тоже что-нибудь мне сказать?

Я медлю с ответом, не до конца понимая, что за перемена с ней произошла. Девчонка же, сложив руки на коленях, выжидающе смотрит на меня.

– Совсем ничего? – поторапливает она.

– Ладно, Вилка, – вздыхаю я и добавляю почти шепотом, так, чтобы остальные хремовцы не слышали извинений Бруга: – Возможно, я погорячился, когда приложил тебя лицом о стол.

– И всё, Бруг? – В ее взгляд возвращается колкость. – Ты чуть не задушил меня!

– Я не собирался, пса крев, – скалюсь, будто оправдываясь. – Но этим я тоже не горжусь. Довольна?

– Вполне, – кивает Вилка. Когда она выпрямляет спину, точно ожидая от меня новой порции раскаяния, бирюзовое платье красиво облегает ее плоский живот. – Хотя ты мог бы еще извиниться за…

– Хватит для первого раза, подруга, – хмыкаю я, чуть расслабившись. – Для меня это так же в новинку, как для тебя… скажем, скакать на зобре.

– Не сомневаюсь, таборянин. – Она откидывает рукой косую челку с глаза, а потом неожиданно протягивает мне ладонь. – Значит, у нас устоялся шаткий мир?

Я сквозь штаны чувствую, как ее обнаженная голень дотрагивается до моей ноги, и Вилка почему-то не обращает на это внимания. Может, не почувствовала?

По спине взбегают мурашки, происхождения которых я не в силах понять.

– Посмотрим. – Я сжимаю ее ладонь в своей. – По крайней мере, Бруг постарается тебя не душить.

– А я – не ломать тебе зубы… – прыскает она, сощурившись. – Хотя сдержаться бывает очень трудно.

Понимаю, что впервые касаюсь ее просто так. Не лицом или грудью натыкаюсь на твердый девичий кулак, а иначе. И ее ладонь в кои-то веки не острая, а даже мягкая, пса крев. Приятная на ощупь, как и должна быть у привлекательной девчонки ее лет.

– Хремовцы? – хрипит вдруг чей-то бас за спиной. Я оборачиваюсь и с удивлением вижу, что надо мной навис мужик в белом плаще и золотистой шляпе.

– Допустим, хремовцы, – не скрывая неприязни, кривит рот Табита. – Тебе-то какое дело, сынок?

– Мне-то? – натянуто улыбается белый брат, сузив мутные глаза. – Никакого. Если б мог, навещал бы вас только с тем, чтоб нахаркать в ваши гнусные рожи. Не считая, само собой… – брат переводит взгляд на меня, и я вижу, как тяжело ему даются эти слова, – кума Шваржага.

– Дядьку Бруга, что ли? – вскрикивает Лих из-за Строжкиной спины.

Белый брат пропускает слова парня мимо ушей, обращаясь уже ко мне одному:

– Кума Шваржага желает видеть его благородие господин Кибельпотт. В мастерской ложе.

Только сейчас я понимаю, как погано у меня во рту после жижи. Будто внутри справил нужду весь свинушник Мражека, а потом там завелся гузнарь, съел это всё… и тоже справил нужду. Черт побери, всё то время, пока я разговаривал с Вилкой, мой рот был черен от жижи?..

– Прямо сейчас, дружище? – морщусь я, титаническим усилием воли слизав тошнотворную горечь с зубов. – А это не может подождать?

– Мне-то всё равно, – недобро ухмыляется белый брат. – А вот его благородие ждать не любит…

– Пущай сходит уж, – зачем-то еле слышно скрипит Строжка, наклонившись к Табите. Наивный, как будто от нее здесь что-то зависит…

Табита коротко кивает мне. Для чего? Чтобы создать иллюзию, что ее слово имеет вес перед волей мастера Белого братства? Или так она утешает саму себя – ту, чье положение за одну ночь было вбито в грязь и кровь золоченой дубиной?

– Куда я денусь. – Размяв ослабшие ноги, поднимаюсь со скамьи. И краем глаза замечаю, как Вилка украдкой наблюдает за моими неуклюжими потугами. – Давай, веди кума Шваржага к своему мастеру, братишка.

* * *

Внизу Фест-Арены, у самого края сцены, белый брат подводит меня к крытой галерее. Смерив меня уничижительным взглядом, приподнимает шторку из красной тафты, служащую заменой двери, и я проскальзываю внутрь.

Оказавшись по ту сторону шторы, я будто попадаю в другое измерение. Стены здесь драпированы крупноузорчатым штофом, и плотная ткань, переливаясь шафраном на напусках и ламбрекенах, стекает книзу. По углам несут караул посеребренные канделябры, увенчанные свежими свечами, а под потолком сверкает горным хрусталем миниатюрная люстра.

У дальней стены – длинный стол