Начерно - Е.Л. Зенгрим

брат на брата, отец на сына. В единый ряд полягут старцы, мужи и женщины, дети и зверье. Много будет пролито крови и слез… Но не Восток и не Запад принесут погибель городу. Ведь когда проснется Он, кровоточить и плакать станет некому.

Толпа слушает в гробовом молчании, лишь где-то в глубине ее хнычет ребенок.

– Но спасение есть! – Пророк ударяет посохом о землю, и черная пропасть его рта расходится в беззубой улыбке. – Когда пожар поедает поля, навстречу ему посылают пожар рукотворный. Так и здесь: чтобы спасти новый порядок, старый порядок должен рухнуть. И когда придет роковой час, час смуты и волнений, каждый из вас, прозябающих в неверии и нерешительности, должен сделать выбор: подбросить хвороста в пламя перемен или самому сгореть в нем…

Когда воздух разрезает истошный свист, я вздрагиваю, а вместе со мной вся толпа. Мы оборачиваем головы одновременно и видим двух констеблей, несущихся к нам на всех парах.

– Именем Глёдхенстага, разойдитесь! – кричит один из них, выплюнув в ладонь свисток.

Толпа шевелится роем сонных мух, начинается толкотня. Констебли влетают в сборище народа, размахивая над касками окованными прутами, но когда оказываются внутри полукольца, смятого и рассыпавшегося, им остается только растерянно озираться по сторонам: старика-проповедника уже и след простыл, будто никогда его здесь и не было.

– Проклятье! – сплевывает констебль со свистком на шнурке, запихивая прут за пояс. – Я ж его с вышки углядел, зуб даю!

– Чертовщина какая-то, – поддакивает второй констебль, осеняя себя знаком Двуединого, – третий раз за сегодня…

– Так, господа, расходимся, – первый приходит в себя и поднимает руку вверх, – здесь не на что смотреть!

– Новая мошенничья схема, господаре, – нарочито важным тоном объявляет второй. – Потому будьте бдительны, пока наслаждаетесь фестивалем…

Мысли путаются, а слова старика утрачивают былую мудрость и глубину. Они будто выветриваются из памяти, и я уже не могу вспомнить точно, о чем он говорил и к чему вел. Осталось лишь неприятное послевкусие, и вовсе не от поганого травяного леденца, растаявшего за щекой. Тревожное предчувствие чего-то нехорошего, что обязательно должно произойти.

– Мать моя слядева курва. – Мученически жмурясь, Лих массирует виски. – Что это вообще было?

– Бес его знает, – скалюсь я, внезапно осознав, что всё это время держал в руке тлеющую папиросу. Ну спасибо тебе за обожженные пальцы, старый слепой пердун. – Впрочем, бродить по этому балагану у Бруга желания не осталось.

– Точно. К шишиге эту ярмарку, дядька Бруг, – согласно кивает Лих, почесав глаз. – Давай уже к нашим пойдем.

* * *

– Во дела, – присвистываю я, поднявшись по узкой винтовой лестнице, – а старина Бруг всегда считал, это очередной бехровский завод…

Овальное здание оказалось внутри еще огромнее, чем снаружи. Конечно, ему далеко до громады Глёдхенстага, но масштаб все равно впечатляет. Всё пространство от высоченных стен до сцены посередине занимают трибуны. Сотней колец они поднимаются ввысь, почти под самый купол. Отсюда, с верхних рядов, трибуны напоминают закрученную, шершавую глотку исполинского червя, распахнувшего пасть с узкими зубами-колоннами…

– Ну, тогда добро пожаловать на Фест-Арену, дядя! – Лих расплывается в такой довольной улыбке, словно сам всё это выстроил. – У вас на Западе нет арен, что ли?

– Видал одну в Контровольске, только она поменьше будет и без крыши. – Я поднимаю лицо кверху, разглядывая дыру в куполе, через которую льется свет слабого осеннего солнца. – Не ожидал, что и в Бехровии проводят бои, дружище. Рабов-то у вас нет, да и хроков никто в цепях не держит, разве что в Белом братстве.

– Бои? Какие бои? – непонимающе хмурится Лих. – А, не! Дерутся только в подполье, а тут всё цивильно типа! Цирк, театральщина всякая… Если б ты раньше приехал, дядя, засек бы актерскую неделю. Ну, она божку этому посвящена, который Сценк. Скука смертная, если честно, но есть там одна актерка… – Парень мечтательно прикрывает веки. – Да и вино всегда можно за пазухой протащить!

Я тоже жмурюсь. Аж в глазах рябит от всей этой бехровской публики, разодетой в яркое и цветастое. Щеголяют в самом дорогом платье, перетекают вдоль рядов, вертятся взад-вперед на этих бесконечных скамьях… Весь зрительный зал напоминает одно сплошное масляное пятно на луже, взбаламученное несносным мальчишкой. А еще эти масел-фонари на стенах и колоннах… Выглядят как решетчатые коконы каких-то светлячков-переростков.

Слишком ярко, слишком светло. Слишком всё мельтешит. Пса крев, сожрать, что ли, треклятых леденцов? Не то Бруга так припадок хватит.

«Тише, братуха! Леденцы – это для сопляков, – в приступе писклявой заботы заявляет проснувшаяся куртка. – Твой единственный дружище знает, что тебе поможет! Сигарета. Сижка. Па-пи-ро-са!»

Оно и верно. Нужно успокоиться. О Пра, как же мутит…

– Э, ты чего, курить тут собрался? – Лих спешно хватает меня за руку, уже шарящую под курткой в поисках кармана. – Не вздумай, дядя!

– А с какого это беса нельзя?

– Выведут же. – Лих сводит брови с таким видом, точно отчитывает уличного хулигана. – Вон, видишь крытые ложи у самой сцены? Там и курить можно, и пить, и вообще всё. Но это для важных шишек: гремлинов, богатеев, цеховых мастеров… Тетя Табита тоже там, кстати!

– Как же я, пса крев, рад за них, – цежу сквозь зубы, – просто не представляешь, дружище.

– Такие порядки, – разводит руками парень, философски цокнув языком. – Я бы и сам с тобой курнул, дядя, я ж не зануда! Да только слишком много вокруг, ну, этих, – он заговорщически понижает голос до шепота, – добропорядочных стукачей.

«Стукачей на мыло!» – воинственно верещит куртка.

– Плевать мне на них, – нетерпеливо шепчу я, когда к горлу подкатывает знакомый ком цвейтопамового воздержания. – Мне нужно, понимаешь?

– Да ты подожди, дядя! – Лих ловко проскальзывает между зрительскими скамейками, потревожив какую-то влюбленную парочку юных бехровцев. Омерзительно-милое зрелище. Да она же ему сейчас губу откусит, черт подери. – Пошли давай, авось у Строжки жижа есть!

Сжав кулаки и бурча под нос ругательства, я следую за пацаном. Уже меж скамейками наступаю на сумку какой-то безответственной дамы, чуть не падаю на колени полному гражданину в потертой шляпе… Но у той влюбленной парочки терпение меня оставляет.

– Хей, подруга, я тебя узнал! – Сажусь перед ними на корточки. Безусый парень нехотя отлипает от кучерявой девчонки, с характерным таким шлепаньем разорванного поцелуя, и обращает на меня непонимающий взгляд. Девчонка тоже отупело пялится, по-дурацки выпятив губы. – Да, точно ты! На той недельке к тебе заходил.

Соседи парочки осторожно прислушиваются. Дамочка перестает теребить смятую сумку, а полный гражданин делает вид, что чересчур заинтересован потертой шляпой.

– Я… не… – хлопает ресницами девчонка, слепив наконец искусанные губы. Ее дружок косится на меня, потом