Начерно - Е.Л. Зенгрим

Инжения на самом деле ничего. Густые лакричные волосы красиво контрастируют с бледностью худощавого лица, а нос, скулы, подбородок такие острые, что можно порезаться. Миндалевидные глаза всегда полуприкрыты и смотрят из-под пышных ресниц с поволокой тайны. На ней обтягивающее аспидно-серое платье, удачно подчеркивающее точеную фигуру. Обтягивающее, но закрытое от шеи и до самых щиколоток. Поэтому тонкая голень Инжении, фаянсово-белая, становится настоящим подарком для моего наметанного мужского глаза, стоит ей мелькнуть в разрезе платья.

– Жаль, я не доиграла до конца, – говорит она шелестяще, почти не раскрывая рта. – Не люблю останавливаться на середине.

Наверное, в такую девицу можно влюбиться. Если не обращать внимания на острое ухо упырицы, торчащее из-под лакричных прядей. И на дьявольскую виолончель у стула. И на кучи костей, которые эта виолончель сгубила.

– А по левую руку, – продолжает карминовый упырь, – наш молчаливый Лирик. Лишнего слова вы от него не услышите, но настоящий артист познается делом, а не словом. Помнится, однажды мне довелось сыграть в одном спектакле муравья. Роль была без слов, но зал… О-о-о, люди рыдали так, словно я передушил их детишек прямо на сцене. – Он мечтательно прикрывает веки. – Помнишь, Лирик?

Лирик стоит немного поодаль, сгорбленный и недвижный. Не упырь, а кладбищенская скульптура. На вопрос карминового он, сокрытый бурым монашеским балахоном, лишь кивает. Под глухим капюшоном видно только нижнюю часть лица, и та испещрена плотной сетью выпуклых шрамов, как лоскутное одеяло. В костлявых пальцах он теребит длинный свечной гасильник. Балахон заляпан воском.

– Зеэв, представишь меня своему другу сам? – зевает упырь в сюртуке. – В моем возрасте уже осточертело повторяться.

– Перуун, – гудит Зеэв без энтузиазма. – Главный болтун Красного квартала. И первый упырь города.

– Как грубо, сир каган. – Перуун щелкает пальцами, и упырь-шестерка подносит ему бокал. Тот до половины наполнен чем-то подозрительно красным. – Меня называли фатом, щеголем… Несколько раз даже паяцем. Но чтобы болтуном? Ты опасно неаккуратен в словах, Зеэв.

Тот пожимает плечами. Перуун же осматривает содержимое бокала на свет, взбалтывает, держась за ножку тремя пальцами, подносит к носу… И только после этого истинно снобского ритуала делает глоток.

– Наш гость считает, что это кровь, – насмешливо шелестит Инжения, словно прочитав мои мысли.

– Опять? – Перуун смотрит на меня древним стариком, отчитывающим годовалого ребенка. – Зеэв, как же ты не дал своему побратиму увертюры?

– Упыри не пьют кровь, это заблуждение, – терпеливо разжевывает каган. – Низшие упыри питаются болью, я уже говорил. Высшие берут психику иначе. Музыка, театр, полемика, религия… проституция. Где можно произвести впечатление на человека, там есть и пища.

– Краткость всегда была твоей сильной стороной, Зеэв. – Перуун постукивает по бокалу образцово округлым ногтем, слегка подавшись ко мне. От упыря пахнет пылью и увядшими цветами. – Вы никогда не ощущали эдакого легкого опустошения, монсир? После спектакля или концерта, балета, оперы, других изящных искусств? После истовой проповеди или, хм… Нет, в вашем случае – скорее жаркой ночи с бледнокожей девицей? Удивительно, как восторг и обожание резко сходят на нет, стоит перформансу завершиться. А вместо эйфории – лишь тщетность бытия. Словно на вас снизошло настоящее чудо, подарив мимолетному человеческому существованию такой же мимолетный смысл, а потом оказалось, что этот смысл был незаметно выклеван, оставив в груди невзрачное, пустое дупло. Но осознавать внутреннюю пустоту вам, людям, не нравится, и вы приходите снова… – Упырь осекается, пряча хитрый оскал. – Я к тому, что мы, старшие, имеем чувство меры. Можно напиться, не осушая чаши до дна, но взяв по капле из сотни восторженных чаш.

Я недоверчиво скрещиваю руки на груди, глядя на Перууна.

– Ну-ну, а те парни в яме сами себя обглодали, – я киваю за спину, – и в бокале у тебя чистая восторженность, я погляжу.

– Если оставлять на костях лишнюю плоть, она начинает плохо выглядеть, – простодушно отвечает Инжения. – Это ведь неэстетично. А младшим уборка помогает справиться со скукой.

– Мне же просто нравится вкус вин. – Перуун делает следующий глоток. Когда он улыбается вновь, фарфоровые зубы окрашены синим.

– Он врет, – разоблачает упыря каган. – Упыри не чувствуют вкуса, у них и желудков-то нет.

– Зато есть богатая фантазия. – Кажется, ему нисколько не обидно. – Простите старику его маленький недостаток.

– Заманивать цеховиков в яму – тоже «маленький недостаток»? – огрызаюсь я.

Инжения поджимает губы, азартно взмахнув опахалами ресниц.

– Ты почти прослезился, а я даже не успела войти во вкус. Дай мне разыграться, и это будут самые прекрасные минуты твоей жизни.

– Ага, – опасливо усмехаюсь я, – последние минуты.

– Я свяжу тебя, чтобы ты не повредился. Так мы растянем удовольствие, – пылко шелестит Инжения, сходя на рокочущий шепот. – Перуун, можно его оставить?

Лирик даже перестает теребить гасильник.

«Бруг-Бружок, мы остаемся! – Куртка задыхается от предвкушения. – Да девчонка тебя хочет! Чует твою мужскую силу!»

Однако меня терзают сомнения, что наши с ней интересы совпадут.

Зеэв устало вздыхает:

– Это Бруг, кстати. Новенький. Мы по делу. – И отхлебывает из баклаги вслед за упырем.

– Жженый солод? Говорят, он горек до жути, как трагедия без капли юмора, – морщится Перуун, отставив пустой бокал. – Вы, люди, и так живете всего мгновение, а тратите его на распитие столь омерзительно горькой дряни. И всё изобретаете дряни новые, еще более омерзительно горькие… – Он морщится снова, на этот раз разочарованно. – Говори, Зеэв.

Каган достает из пальто записную книжку и сточенный карандаш. В его кулачищах они выглядят крошечными.

– Ты знал иерофантессу Гретхен? – спокойно начинает он допрос.

– Виделись. – Перууна рабочие разговоры явно не развлекают. Он больше не улыбается и даже не растекается мыслью по древу, как прежде. – Несколько раз на советах правления и городских праздниках. Мне не так часто позволено покидать Красный квартал, как тебе прекрасно известно.

– Хорошо. – Зеэв дотошно делает пометки на исписанной страничке. – В каких вы были отношениях? Что тебе известно о смерти иерофантессы Гретхен?

– Ни в каких, – зевает упырь. – Ее убили где-то месяц… Инжения, ты читала газеты?

– Сорок семь, – подсказывает упырица. – Шестое рюеня.

– Сорок семь дней назад, точно. В киновии. Кто убил – не знаю. Да и вы сами, уважаемые цеховики, не представляете, если посетили мое скромное пристанище. Цепляетесь за последнюю соломинку?

– Я задаю вопросы, ты отвечаешь, – гудит Зеэв, чиркая карандашом. – Убийцей считают так называемое Бехровское Лихо. Кто это может быть?

– Почем же знать об этом простому отшельнику вроде меня?

– А дружки твои что знают? – вступаю я. – Может, красотка или свечник что-нибудь расскажут?

– Я что-нибудь расскажу тебе. – Инжения, взяв на виолончели какой-то сложный аккорд, жантильно дергает струну. – Например,