Начерно - Е.Л. Зенгрим

Вся зала шуршит и перешептывается: в недрах кресельных гор, на сгорбленном бельэтаже, в пыли балконных штор… да даже на люстре. Всюду царит лихорадочный ажиотаж, и целый сонм горящих глаз следит за малейшим твоим движением. Бледные тени мельтешат туда-сюда под виолончельный мотив, как бы не находя себе места.

Я чувствую себя провалившимся в чудовищный муравейник.

Или улей.

Или гнездо.

Зеэв толкает меня вниз, к сцене, так призывно сверкающей в оттенках благородного индиго. Музыка льется именно оттуда, я точно знаю. Уши обволакивают легкие флажолеты. Призрачные, совсем невесомые, они успокаивают поцелуем матери, которой у меня никогда не было. Тонкая, слегка плачущая трель сходит на грудной гуд, и у меня перехватывает дыхание. Бархатные, раскатистые звуки проходятся по сердцу наждаком. Я вспоминаю свои неудачи, падения, все эти отголоски прошлого, смешавшиеся в один мутный бульон неудовлетворенности, – и стискиваю зубы. Кажется, под протяжные движения смычка во мне лопнула какая-то вена, и темная, беспросветная мгла заполняет изнутри все возможные полости до краев. Я кажусь себе архаичным доспехом, выброшенным на свалку времени за ненадобностью. И только вселенская горечь может сделать меня целым, не полым.

Виолончель не ноет истерично, как жалкая скрипочка. Она нагнетает, и притом убедительно. Сумрачный трепет – вот что дарит мне виолончель. Случайные попутчики с масляными взглядами, ложные друзья-прохиндеи, женщины, игравшие с твоими дурацкими чувствами, – всё это старые мо́роки, и они тают в вязком течении нот. Штрихи смычка учащаются, рождая ноты двойные. Мелодия больше не тянет – берет резче и настойчивее, хватая за загривок. Музыка держит тебя над самой пустотой. А мо́роки тонут, беззвучно захлебываясь, пока ты бредешь на траурное индиговое свечение. Траурное, но лишенное сожалений.

Ведь это траур по прошлому.

Звуки бьются на четыре ноты. Инструмент кружит тебя бойкой игрой. В груди расцветает щемящее чувство надежды, но безысходность еще здесь, витает в воздухе скорбным напоминанием. Виолончель разочарована твоими ошибками. Ты всех разочаровываешь, дружище! Но исправиться никогда не поздно. Так говорит виолончель, а уж она-то – она, родимая, – достойна доверия.

Крещендо отдается в подкорке упырями, бьющимися в агонии. Уродом с клацающей клешней. Той тварью, выщелкивавшей «склёк-склэк-скла».

Выход прост, пустая оболочка Бруга! Стоит только сделать последний шаг навстречу – и ты наконец растворишься, пропадешь в очистительном зове инструмента. Только он понимает тебя. Только он – и тот, кто касается смычком этих лечащих струн.

Ну же, полый кокон Бруга! Шагни в этот заключительный аккорд! Аккорд навзрыд! Ты заслужил понимание, как никто другой!

– Бруг!

Театр расколот надвое финальным аккордом. И ничего.

Когда фортиссимо рубит с плеча, меня возвращает в реальность мощным толчком назад. Тело мое холодеет. Я вдруг понимаю, что нога моя занесена над оркестровой ямой. А внизу – настоящий сад из колотой арматуры и человеческих останков, вылизанных до блеска.

Пса крев. Я уже перенес вес на выставленную ногу, и только железная рука Зеэва еще удерживает в живых опрометчивую оболочку Бруга.

– Больше так не убегай. – Подбородок кагана взмок под густыми бакенбардами.

По залу проходит возмущенный ропот. Кто-то очень недоволен, что мои кишки еще не завели дружбу с ржавыми прутьями внизу.

– Браво! Браво! – Со сцены доносятся вялые аплодисменты. – Каков дебют, монсир! Давненько у нас не было бенефисов, а чтобы такого драматичного… М-м-м, похвально.

Всплеснув руками и закачавшись, я возвращаю телу равновесие.

– И тебе привет, – сухо отвечает Зеэв индиговой сцене.

Темная фигура в ореоле индиго гулко хлопает дважды, и потусторонний свет сменяется обычным, почти что дневным, но с тем же фиолетовым отливом. Оказывается, так светится рампа. Вернее, ряд прозрачных бутылей с живыми огоньками внутри.

– Приручил огнефей, – констатирует Зеэв. – А говорят, они не поддаются дрессировке.

На подмостках трое. Тот, что ближе всех, – стройный мужчина, одетый в старомодный карминовый сюртук с увядшей розой на лацкане. Он фривольно, положив ногу на ногу, восседает на троне с фальшивой позолотой. Чудны́е лимонные брюки натянулись на его коленях, и мой взгляд то и дело цепляется за вырвиглазные чулки цвета фуксии, внезапно заявившие о себе.

– Кто так говорит, тот плохо пытался. – Мужчина улыбается идеальными фарфоровыми зубами. – Настоящее искусство найдет подход даже к тем созданиям, что не владеют речью.

Экстравагантный незнакомец имеет возраст… неопределенный. Его коротко остриженные волосы, как и усы, подковой спускающиеся к подбородку, отливают чистым серебром, а на лице ни морщинки. Даже когда он слепит улыбкой или изгибает тонкую бровь, кожа остается ровной, точно и не двигалась. Какой-то выборочный паралич, что ли.

– Но что это мы всё о моих заслугах. – Он неискренне смеется, повернув голову в сторону кулис. Я обращаю внимание на его уши, широкие и заостренные, как у степной рыси. – Манеры, мои манеры, где же они? Позвольте-ка одну минуту, монсиры.

Он размыкает губы, но вместо соловьиного голоса наружу вылезают слова, чуждые человеческому слуху. Шипяще-каркающие, они похожи на плод союза змеи и вороны, притом когда-то зачумленных и подхвативших всякие уродства.

Повинуясь зову, из закулисья на полусогнутых выскакивает пара упырей, одинаковых, как близнецы. Ряженные в пестрые костюмы скоморохов, они вызывают двойственные чувства – смесь тревоги с отвращением. Особенно напрягают колпаки с бубенцами: вырожденным рыбоглазым мордам не идет потешность.

Цепь предупредительно сползает в сжатую ладонь, но на плечо мне ложится рука Зеэва, мол, всё в порядке.

И правда, упыри перекидывают через оркестровую яму доску наподобие моста. Она длиннющая, в три моих роста, но богомерзкие твари управляются с ней на зависть ловко.

Каган перебирается через яму твердой походкой, словно низ усажен не железными кольями, а милыми щеночками. Я – сразу за ним. Только сперва пинаю доску разок, так, для проверки.

Скоморохи выкатывают на сцену две бутафорские бочки. Один из них, особенно услужливый, харкает на деревянное донце и растирает колпаком, оголив странно-бугристый затылок.

– Мясу чисто сидеть будет, – лает он, не сводя глаз с моей ободранной руки.

– Чего сказал, собака? – рыкаю я.

– Чисто, сказал, – щерится упырь, прежде чем вприпрыжку убраться восвояси.

– Садись давай. – Зеэв силой пихает меня на оплеванную бочку, а сам опускается на соседнюю. Меня передергивает, но делать нечего – позади только яма и упыриные гнезда.

Мужчина в карминовом сюртуке расплывается в очередной ослепительной улыбке. Она вышла бы располагающей, если б я сидел чуточку дальше и не видел его взгляда так четко. Холодного, жесткого и, в общем-то, отнюдь не доброжелательного.

– Пора представиться монсирам, если вы не против. – Он прочищает горло. – Итак, по правую руку от вас, уважаемые цеховики, обворожительная госпожа Инжения. Вы уже могли познакомиться с ее творчеством, когда