Начерно - Е.Л. Зенгрим

Строжка лишь кротко пожимает плечами, в привычной манере улыбнувшись кому-то незримому.

– Дядька Бруг, эт вы типа что тут разглядываете? – Лих возникает будто из самого воздуха, шмыгая носом. На плаще у него густо от капель дождя. Завидев плакат, парень аж присвистывает. – Ля какая девчонка! Это откуда? В борделе дали? А в каком?

Меня пробирает старое чувство, что однажды вцепилось в загривок жадным клещом и с тех пор не разжимает челюстей: ревность. Помнишь, Коста? Это ты подсадила мне этого паразита.

– Еще одно слово, и я вгоню его тебе в глотку кулаком, – цежу я сквозь зубы.

Лих враз столбенеет, превратившись в бесячую скульптуру. Какое-то время парень судорожно соображает, что сделал не так, а когда его посещает озарение, то хватается за кудрявую макушку.

– Вот курва! – выдает он, чтобы тут же шлепнуть себя по губам. – Ой, я не про нее сейчас курвой сказал… Прости, прости, дядя! Ну, я ж не знал, что это, ну… та твоя зазноба.

– Просто заткнись, Лих. – Я резко встаю со стула, и тот протяжно скрипит по доскам. – Перестань молоть языком, о чем понятия не имеешь.

Из-за резной колонны кирхи доносится знакомое фырканье Вилки, а потом появляется и она – самоуверенной походкой, держась руками за ремень.

– Слушала я, слушала, – ее лицо спокойно, даже холодно, но во взгляде промелькивает игривый блеск, – и даже стало любопытно, из-за чего весь сыр-бор…

Она подходит к столу как царица. И почему-то у меня возникает непреодолимое желание тут же схватить плакат и спрятать подальше.

– Ну-ка, – слегка разомкнув губы, она склоняется над столом, – дайте и мне посмотреть.

Я порывистым движением кладу руку на портрет Констансии.

– Это не твое дело, – чуть не рычу я.

Вилка вызывающе повторяет мое движение и тянет плакат на себя.

– Ну что же ты, – хитро скалится она одними глазами, – боишься, я его разорву? Так вцепился в эту бумажку… О Хрем, я будто соску у младенца отбираю!

Девчонка тянет сильнее, и я невольно ослабляю хватку, лишь бы не испортить единственное доказательство, что Коста мне не померещилась. Вилка, пользуясь моим отступлением, разворачивает плакат к себе. Ну и пожалуйста, сука! Хоть обсмотрись!

– Не поранься о край бумаги, подруга, – кривлю я рот.

– Как это мило! Спасибо за заботу, – до приторного любезно отвечает она. Вилка облокачивается о стол так, что поясница ее оказывается на одном уровне с хвостом пшеничных волос. Выглядело бы соблазнительно, но не здесь и не сейчас. – Фи, это вокруг нее-то столько шума? Серьезно? Я-то думала, там окажется сама Эрата в человеческом обличье…

Она насмехается надо мной, будто говорит: вот я – девушка из плоти и крови, молодая и красивая, а твоя Коста – просто дурацкий рисунок.

– Слышь, Вилка, лучше не… – Лих пытается оттеснить сестру от стола, но та толкает его в грудь.

– А разве у нее не другие волосы, м-м-м? – с фальшивой безучастностью спрашивает она, коварно зыркнув на меня из-под косой челки. – Как ты там говорил, Лих? Медовые, кажется?

Я чувствую, как у меня горят уши, словно сунули в кипяток.

– Ничего я ей не говорил! – защищается Лих, отскочив на безопасное расстояние. – Она сама всё!

– Ой, да что в этом такого? – фыркает Вилка, наматывая на палец инеисто-пшеничную прядь из хвоста. – А! Она, наверное, покрасилась. Только какой надо быть дурой, чтобы променять светлые волосы на эти обыкновенные чер…

Договорить она не успевает. Конец фразы так и застревает у нее в горле, когда я, чуть не взобравшись на стол, хватаю ее за тонкую шею. Моя кружка с жалобным звоном разбивается о пол.

– Извинись! – рявкаю я, поменявшись в лице. Усталости как не бывало, а горючий прилив гнева разгоняет сердце до скорости маслорельса.

– Не… буду, – сдавленно отвечает девчонка, сузив глаза.

Скрипят стулья. Испуганно ойкает Строжка.

– Дядька Бруг, ну ты чего! – одергивает меня Лих, силясь стащить со стола за плечи. – Перестань!

– Прекратить! – командует Табита. – Кому сказала, гамоны?!

Но мне плевать. Она извинится или сдохнет.

Я вдавливаю Вилкино острое лицо в стол так, что ее щека ложится на нарисованную щеку Косты.

– Проси прощения! – рокочу я.

Вилка скашивает на меня серо-голубые глаза, хрустальные, что озерный лед. На угольный глаз Констансии падает капля, стекшая по скуле девчонки. Нарисованный зрачок тут же расплывается, точно подернутый бельмом.

– Прос… – кряхтит Вилка, пока лицо ее стремительно бледнеет, а на щеках расцветает румянец удушья. – Прости…

Я размыкаю пальцы так же быстро, как сомкнул, а Вилка поднимается на локтях, хватаясь за красное горло. Лицу ее быстро возвращается прежний здоровый оттенок, но щеки пылают пуще прежнего.

– Ты, ты… Ты просто больной! – Она пятится от стола, растирая шею. Глаза ее мокрые от слез, а на скуле осталось размытое черное пятнышко.

Лих стоит колом, не зная, куда податься. Табита так и замерла, полуподнявшись из-за стола, а старик остался там, где и сидел, – замороженный, заторможенный, с блюдцем в руке, из которого всё уже давно пролилось.

Я наспех, еще кипя от злобы, сворачиваю намокший плакат.

– И что, ты ничего не скажешь?! – припадочно распахнув воспаленные веки, то и дело всхлипывая, без ножа режет меня Вилка. – Где же твои шутки?! Ну же, отшутись, убожество!

Заткнув портрет за пазуху, я напоследок заглядываю ей в самые глаза. Ее взгляд не теряется, не уходит в сторону. Он всё так же сверлит меня, выпрашивая неведомый мне ответ.

– Да, я болен, пса крев, – бесцветным голосом подтверждаю я. – И болен давно, с самой Глушоты. Тебе не понять меня, ведь ты просто глупая девчонка. – Губы мои трясутся. – Но если ты не была на моем месте, если не болела тем же, то и не смей меня осуждать.

В спину летят проклятия, но мне всё равно. Они летят и летят, расшибаясь о кожу моей куртки, бельтами вонзаются в дверь кирхи, пока та не захлопывается за мной.

Надо забить, выдохнуть. Всё это такой пустяк, Бруг. Всё это пройдет, забудется, сотрется в пыль, а ты останешься.

Только ты и Констансия.

Глава 13

Башня Дураков

Граммель Аннешволь. Рюень, 649 г. после Падения

Все мы с самого зачатия имеем ряд сопротивляемостей, как то: к жару и холоду, к болезням и ядам различной природы. Течения из Эфира, мира богов и бесов, тоже являются специфическим ядом, который действует, однако, не на наше физическое тело, а на психику. Психика обычного человека достаточно сильна, чтобы бороться с нажимом эфирных атак, но стоит ей дать слабину, истончиться