Начерно - Е.Л. Зенгрим

Калековцы не успевают и вскрикнуть, когда огромная масса серого меха и мышц обрушивается на них из мрака туннеля. Ближайший бандит попадает под копыта раньше, чем успевает подняться со стула. Второй, выронив губную гармошку, складывается в три погибели от удара обрубком рельса, да так, что лицом чиркает по полу меж широко расставленными ногами. Хорха коротко взрыкивает, поведя клыкастым рылом. Бочковидная грудь его могуче вздымается, и фартук чуть не трещит на плотном брюхе. Третий калековец вскакивает раньше, чем рельс раскалывает его корявенький стол. Рюмки бьются о камень, бутылка откатывается в сторону, толчками выплескивая спиртное.

– Караул! – вопит он и, недолго думая, бросается наутек. – Чужаки-и-и!

Когда я пролезаю в комнату, от разбойника остается лишь его темный силуэт, удаляющийся по коридору.

– Свали. – Острый локоть впивается мне под ребра, и я оседаю на перевернутую вагонетку с лампой наверху. Вилка меж тем опускается на одно колено посередине комнатушки и выставляет вперед узкий клюв самострела.

Склонив голову к ложу, она напружинивается всем телом. Один глаз прикрыт косой челкой, кончик языка высунут меж губами, а инеистые волосы рассыпались по плечу пшеничным снопом. Когда целится, она напоминает мне миниатюрный осадный болтомет, какими респы стреляли по защитникам Ржавска. Более ювелирный, тонко сложенный, но такой же смертоносный. Красивая она все-таки девка… когда убивает.

Самострел тренькает птичкой-пеночкой, и бельт устремляется в коридор. Вилка не шелохнется, пока сердце не отстукивает один удар и вдалеке не слышится сдавленный стон, эхом отраженный от стен.

– Попала. – Она опирает самострел о бедро, смахнув челку освободившейся рукой. Вилка вся сияет, и бледные щеки ее до самых острых скул трогает довольная ухмылка.

Но вслед за стоном приходит шум, будто в глубине подвалов пробудилась свора голодных крыс. Барабаном звучат обрывистые приказы, путаясь в воздухе и долетая до нас грубой тарабарщиной.

– Черт! – скалится Вилка, вынимая новый бельт. – Сейчас повалят.

– Встретим их здесь, ага, – командует Табита, опуская топорик на недотоптанного калековца. Тот перестает трястись, и кровь паутинкой тянется от его разрубленного темени. – Если гамоново племя решит зайти с улицы, сначала им придется пройти через братство, а Кибельпотт хоть и ублюдок, но ублюдок безжалостный. Строжка, дай сюда что-нибудь яркое.

– Значица, с искринкой-то? – мямлит старик, зашарив под плащом. – Такое вот имеется…

– Эти, чур, мои! – винным всполохом возникает Лих, держа в обеих руках по клинку.

– Размечтался, убожество, – фыркает Вилка и, просунув туфлю в стремя самострела, на выдохе оттягивает заряжающий рычаг. – Думаешь, ты быстрее бельта?

– Так нечестно! – Парень скрещивает клинки. В глазах у него пылают знакомые огоньки азарта, но губы обиженно надуты. – У тебя и так уже двое типа!

– Хрем с ним, оставь ему этих гамонов, – вздыхает Табита, подбросив на ладони склянку, полученную от старика. – Хорха, Строжка – назад в туннель. Вилка, ко мне, держим края, – размахивая топориком как маршальским жезлом, отбивает она команды. – Бруг, гаси свет. Держишься еще?

– Хватит, чтобы пацан наигрался. – От жжения уже слезятся глаза, но чего не сделаешь ради этого глупого лягушонка? Только погляди, какой счастливый. Не ровен час, на потолок запрыгнет.

– Спасибо, дядька Бруг! – Лих салютует Сиралем, а затем я тушу лампу и в кромешной темноте скрываюсь за вагонеткой.

Какое-то время мы просто ждем в безмолвии, в компании вывернутых масел-труб, пустых масел-коробов, поломанной мебели и остывающих трупов. С потолка капает ржавая вода, и изредка звякает броней Табита или Лих нетерпеливо переступает с ноги на ногу, похрустывая осколками рюмок.

Наконец из коридора доносится тихое шарканье. Вслед за ним – огненные блики на влажных стенах. А после в проеме появляются, почти крадучись, осторожные тени, освещенные факелом со спины.

– Вижу собаку! – рычит мужской голос, когда первые отблески дотягиваются до Лиха. – Пока один!

– Навались, братва! – вторит ему истошный женский клич, и тени, толкаясь, врываются в комнату. Темно-винный росчерк Лиха отскакивает назад, тени подаются за ним…

– Сейчас! – командует Табита, и что-то маленькое раскалывается о каменный пол.

За стеклянным дребезгом приходит вспышка. Белая, такая ослепительная, что выжигает мне зрение. Перед глазами пляшет снежная марь, и чудится, будто в подвале лопнула самая настоящая звезда. Чертов дедов пузырек! Разве нельзя было предупредить старину Бруга?!

Я слышу вопли боли и шипение, лязг стали о сталь и сочное бульканье. Тяжелый удар о пол. Затем другой, третий. Вой, ругань. Скрежет ногтей о доски и оборвавший его всхлип плоти.

Когда я вновь могу видеть, калековцы тоже могут. Их осталось трое против одного Лиха – двое мужчин и женщина. Все в куртках, обшитых кольчужными кольцами, и металлических воротниках. Вилки с Табитой не видно. Похоже, попрятались, слились с жутковатыми изгибами труб и переборок.

– Хана тебе, – гневно обещает рослый калековец, переступая через товарища с перебитым горлом. Опустив палаш книзу, он размахивает факелом как оружием. Колдовское стариковское зелье разлилось под мертвыми телами и мерцает тусклым белым светом. – Кончился твой фокус, мышонок. Усы подпалю, зенки выколю!

– Сучий потрох! – фальцетом пищит второй, что пониже, вцепившись в дубину, как в ребенка. – Я тебя… Да мы тебя… Сдавайся!

– Хайло завалите! – взвизгивает женщина, обезображенная уродливым шрамом на пол-лица. – Кто первым мальца завалит, получит его шмотки. А кто зассыт – яйца отрежу и Калеке пошлю. – Она премерзко улыбается раздвоенными губами. – Навались!

Калековцы двигаются единым фронтом, складно, ладно, ощетинившись оружием и надеясь зажать пацана в тиски. Но Лих только этого как будто и ждал. И только тиски смыкаются и один удар метит парню в шею, а другой под грудину, как он ловким пируэтом выскальзывает из ловушки. Палаш встречает дубину в воздухе, летят щепки. Женщина, не теряя момента, рубит кривой саблей от бедра, но Лих парирует шпагой, и калековка выпадает из круга.

– Хватит скакать! – рычит рослый калековец, занимая ее место. – Дерись как мужик, мышка!

Он обеими руками бьет наотмашь, силясь разрубить пацана от плеча до паха. Но Лих финтует, и мужик, не в силах остановиться, ныряет в сторону вслед за движением палаша. Завершая финт, Лих, будто в танце, обходит кругом писклявого, скользит шпагой по дубине, чуть не столкнувшись с ним нос к носу. А когда оказывается у того за спиной, делает молниеносный выпад дагой.

Писклявый вдруг роняет дубину. Острие кинжала пронзает его горло насквозь, как ломтик масла, чиркает по воротнику на выходе, и калековец захлебывается кровью, устало прикрыв глаза.

Тут появляется женщина. С истошным боевым воплем она опускает саблю, чтобы перерубить руку Лиха в запястье, но он выпускает рукоять кинжала и вновь отходит. А сабля, изогнутая полумесяцем, врезается