Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Пожалуйте сюда, господаре. – Он смахивает со лба пот. Хитрые глазки останавливаются на миг на украшенной рукояти Сираля, и корчмарь расплывается в услужливой улыбке. – Рады видеть вас в «Усах бедного Генриха». Меня звать Генрихом Вторым, по папеньке, но все зовут просто Вторым. Налить чего?

– А что, это можно, дружище. Плесни-ка мне… – начинаю я, но Лих рушит все мои планы расслабиться.

– Нам тут типа встреча назначена, дядька Второй, – влезает парень, опершись локтями на стойку. И добавляет уже шепотом: – Из цеха мы.

– А-а-а, это вы… – Взгляд Второго тускнеет, поникают внушительные усы. – Пожалуйте на второй этаж, господаре. За вас всё уже уплочено, будьте как дома.

– У, курвины дети, – ворчат где-то в толпе, – им целый этаж, значица, а мы тут толчемся…

– Угу, – вторит ему другой недовольный голос, – как мухи на коровьей лепехе…

Я оживляюсь, услышав заветное «за всё уплочено». Нетерпеливо тарабаня пальцами по липкому дереву стойки, пробегаю взглядом по бутылкам всех цветов и форм. Вот они, мои стеклянные красотки, выстроились на полках за спиной Второго. Приземистые с крутыми боками, высокие с узкими горлышками, граненые и нет… Черт, я даже не все этикетки узнаю.

– Даром, говоришь? – усмехаюсь я, прищурившись по-кошачьи. – Ну, тогда…

– Потом! – Лих рывком оттаскивает меня прочь, и я с ошеломляющим разочарованием смотрю, как шайка выпивох занимает мое место у стойки. – Дядька Бруг, ты меня уже достал. Тебе лечиться надо!

– Забытье – вот лучшее лекарство, пацан.

* * *

– Ох-ох, а я уж подумал, вы решили нарушить условия нашей сделки, кум Шваржаг! – раздается знакомый лязг. – Клянусь Двуединым, етить, еще минута – и в Бехровии стало бы на один цех меньше.

Заложив руки за голову, Билхарт Кибельпотт откидывается на спинку кресла. Во рту у него дымится бурая цигара солидных размеров. Нижнюю часть его пухлого тела скрывает массивный карточный стол, только вместо карт игральных на нем карта города.

– И тебе не хворать, кум Кибельпотт, – отвечаю я без удовольствия.

Покровительственным кивком Билхарт указывает на пустующий стул по левую руку от него. С другой стороны на мягком диване расселись белые братья: молчаливый Ульберт, Збынек с разбитой губой и пара других. Еще с полдюжины бритоголовых лениво прохаживаются по зале, хрустят шеями, обмахиваются золотистыми шляпами и, конечно, курят от безделья.

– А где остальные? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

– Уже тут. – Билхарт скалится обманчиво дружелюбно, и изо рта его валит сизый дым. – Давайте, господа хремовцы, мы с братьями не кусаемся. Вот только я, как и мой папаша – упокой Двуединый его психику, – не выношу свиную вонь. А от них за версту несет хлевом, етить. Было бы тем еще испытанием дожидаться тебя в их компании… Да-да, Таби, старик, сядьте подальше.

Хремовцы усаживаются справа от меня. Им даже не досталось стульев, как мне, одни колченогие табуретки.

– Ну, здравствуй, сынок. – На желто-лиловом, сплошь в ссадинах лице Табиты появляется некое подобие улыбки. – Лих, где сестру потерял?

– Сторожит шагоходы типа, – пожимает плечами парень.

– То-то здраво. – Строжка поправляет очки узловатым пальцем. – Дочке полезно проветриться, а то ж…

– А ну заткнулись! – Билхарт резко выпрямляется в кресле, сжав цигару в руке. – Или вы забыли свое место, етить? Вы берете за щеку, когда вам дают. И говорите лишь тогда, когда вам разрешат. Или вам объяснить иначе? На вашем любимом языке боли?

Строжка так и умолкает на полуслове, а Лих нерешительно косится на Табиту. Та сжимает челюсти, но молчит.

– Другое дело, господа хремовцы, – смеется Билхарт, вдохнув в рот цигарного дыма. – Вы так быстро дрессируетесь, что я уж подумываю вас вместо собак взять. Да только боюсь, Табитина разноцветная рожа в темноте светиться будет. Хрен усну, етить!

Белые братья поддерживают мастера злорадным хохотом. Даже Ульберт выдавливает из себя короткий смешок.

– Итак, теперь, когда с любезностями покончено, – Билхарт встает с кресла и, уперев руки в стол, склоняется над картой Бехровии, – перейдем к насущным вопросам. Ульберт, давай сюда план.

Тот со свойственной ему молчаливостью расстилает поверх города новый лист. На нем, пожелтевшем от времени, – подробный чертеж, отрисованный с нечеловеческой точностью и аккуратностью. Грифельные линии разной толщины, ровненькие, что древки копий; надписи и числа словно штемпелями отпечатаны, а комнаты лепятся друг к другу идиллически складно, уголок к уголку. Готов поклясться Пра, что это гремлинова работа.

– Эта бумажка досталась нам с божьей помощью, Двуединый свидетель, – довольно усмехается Билхарт. – Поэтому тот недоумок, кто хоть пятнышко на ней оставит, сам будет объяснять в Глёдхенстаге, откуда ее взял. Понятно, хремовцы?

Удовлетворившись безропотным молчанием, Кибельпотт продолжает:

– Это, етить, масел-депо. Не в ходу давно, который год идет под снос, что с этой сраной гремлиновой бюрократией неудивительно. – Кибельпотт обводит план концом цигары, чуть-чуть не прожигая бумагу. – Два этажа: большой надземный, где стояли маслорельсы, и технические подвалы… Все аппараты Глёдхенстаг вывез, а что оставили, давно растащило прибехровское отребье, етить. Братья навели справки: калековцы действительно ошиваются рядом, а по ночам внутри горит свет. Сегодня нарколыги приволокли туда партию бочек с каким-то дерьмом, а значит, о наших планах не догадываются… Так, что еще, етить… – Билхарт хмурится, точно упустил какую-то важную мысль. – Черт, в этой свиной вони не сосредоточиться! Да, брат Ульберт?

– Ваше благородие, если позволите, я мог бы продолжить, – поднимает руку в золотистой перчатке Ульберт.

– Позволяю, – кивает Кибельпотт с явным облегчением. – Нет ничего зазорного в том, чтобы делегировать полномочия, етить.

– Кхм, – кашлянув в кулак, поднимается Ульберт. Голос его тих и холоден, как пустые подвалы масел-депо. – Как вы собирались сказать, вашродие, попасть в здание можно с парадного входа. Это масел-ворота на масел-путях, там же есть калитка для служащих, но… – Ульберт выкладывает на план серебряную крону, подвинув ее на угол этажа, помеченный крошечной стрелочкой, – но в таком случае высок риск, что калековцы отступят в подвалы. Это, вашродие, чревато затяжным штурмом.

– Мало того, что просрем время, етить, так еще и привлечем внимание констеблей. – Кибельпотт кусает кончик цигары, бегая глазами по плану. – Поэтому ударить надо с заднего конца, выдавить всех наверх и там прикончить. И первым-то, господа хремовцы, займетесь вы.

Пса крев. Только не говорите, что старина Бруг опять полезет в подземную клоаку…

– Не понимаю, ага, – вдруг подает голос Табита, выпятив челюсть. – Разве Белому братству не хватит сил, чтобы окружить депо без нас?

– Заткнись, сука! – кашляет дымом Билхарт. – Тебе мало моих отпечатков на харе? Видит Двуединый, я на волоске от того, чтобы вколотить тебя в стол, и только это дело, – он тычет пальцем в план, –