Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Нет, не слышу, – вру я, сцепив челюсти. Взгляд Игната тускнеет.

«Не ищи ее, – волнообразно проносится в мыслях. – Не ищ-щ-щи».

Мне становится не по себе. То ли от горечи несбывшихся надежд, то ли от ее слов. То ли от злости на себя самого, что я такой доверчивый дурак… Пса крев.

«Тоска. Сожаление и боль».

– Мама, значит? – меняю я тему.

– Молвит, ее настоящее имя нам не выговорить. По крайней мере человеческим ртом.

У обломанной колонны, поросшей лишайником так густо, что не отличить от сухостоя, ждет человечек. Это мальчик лет десяти, в драной шубейке с чужого плеча, лохматый и русый. Он машет мне издали, понукая возвращаться.

Мальчишку вижу я один.

– Я не горжусь тем, что сделал. – Игнат прерывает молчание.

– Ты сделал это ради того, что любишь. – В голове возникают гречишные глаза Констансии. – Не мне тебя осуждать.

* * *

Новое утро – и вот опять я в канцелярии Глёдхенстага. Залы здесь из камня, такие исполинские и чистые, что хибара Крайнего умрет от зависти. Если уже не умерла от жадности хозяина и вечной сырости топей. Как оказалось, не всем идет на пользу свежий болотный воздух. Радим и Габа могут подтвердить.

– Запрос РГ-37-248 обработан. Присаживайтесь, господин Шваржаг. Я, секретарь Шрёбер, ставлю вас в известность, что…

– Газы.

– Прошу прощения, что? – Гремлин растопыривает усы. Без окуляра он теперь всегда кажется чуть потерянным, как если бы только-только встал с кровати.

– Ваших межевиков убили топяные газы, – устало отвечаю я, казенным карандашом отколупывая от подошвы грязь. – Случился выброс, и все задохнулись. Да уж, дружище, сам еле выбрался.

– Вы уверены, господин Шваржаг? – Шрёбер озадаченно роется в своих бумажках, почти утыкаясь в стол морщинистой мордочкой. – Скрэт-тэт-скри… Действительно, колебания эмиссии за последний год вызывали некоторые опасения в отношении безопасности изысканий. Но тем не менее…

– Целое болото задохнувшихся межевиков и всяких тварей поменьше, – настаиваю я. – Я даже привез обглоданную голову одного, хочешь посмотреть?

Я демонстративно сдвигаю защелку на саквояже, запачканном вусмерть. Изнутри сочится сладковатый запах мертвечины от останков Габы, погрызенного шрюпами.

– Нет, это излишне, – поспешно останавливает меня Шрёбер, морща розовый нос. – Будет достаточно ваших письменных показаний. В данном случае вы располагаете кредитом доверия: сегодня утром пришло рекомендательное письмо от господина Кибельпотта на ваше имя. Распишитесь здесь и здесь… Да, именно.

– Мы закончили, надеюсь? Ну же, обрадуй меня, дружище.

– К вам у Глёдхенстага вопросов нет, господин Бруг. Дополнительные бумаги будут присланы для дооформления на адрес цеха. Сбор останков перепоручат леперам. – Гремлин оттискивает на папке красную печать. – В том случае, если это признают рациональным.

– Кстати, а старина Бруг сможет позволить себе ту самоходку, когда ему заплатят? – Я задумчиво чешу бороду, развалившись на стуле. – Ту, что выдали?

– Шагоход марки «Вогельмир», модель Б-4 2-й вариации находится на списании, – нехотя отвечает Шрёбер, подшивая в папку исписанные листы. – Уточняйте в отделе «Бехперевозок». И пока мы не закончили, господин Шваржаг, позволите вопрос для медицинского вкладыша?

– Попробуй, – зеваю с кажущейся безучастностью.

– Какова природа вашей ссадины в области скулы?

Я касаюсь пальцем подзажившего пореза – прощального подарка от Радима.

– Препараты, – многозначительно отвечаю я. – Будешь налегать на цвейтопам, приятель, еще и не так поранишься.

Я перевожу взгляд выше, на край затвора, откуда наблюдает крошечный зверек. Тихий, недвижный, желтоглазый. Шрюп, грызущий окуляр темного стекла.

Глава 12

Иллюзия мести

Бруг. Рюень, 649 г. после Падения

Однажды вам предложат сладкую падь, или слядь, как ее называют зависимые. Отказывайтесь без раздумий! Городская легенда гласит, что создатель этого состава долго экспериментировал на своем обидчике, надеясь довести эффект до идеала, а последствия употребления сделать незначительными… У него не получилось. Попробовав слядь дважды, от нее уже невозможно отказаться, и ныне бехровские трущобы кишат наркоманами. Поверьте, это зрелище для сильных духом. Автор сего путеводителя с трудом сдержал срамной позыв к рвоте, впервые увидев этих несчастных.

Онандр Роалдссон, «Путеводитель по Жемчужине гор»

Холодное бехровское солнце уже клонится к закату, а результатов как не было, так и нет. Рестораны и модные дома Белого квартала, кабаре и бордели Торгового… Из тех мест, куда меня пустили, ни намека на Констансию. Я даже вернулся в Прибехровье, стал вынюхивать по притонам и пивнухам, но и там меня вежливо попросили исчезнуть. Вернее, вытурили пинком под зад раз или два… Не больше трех точно.

Моя пожилая тренога с подергиваниями ковыляет по переулку. Единственной фарой вычерчивает в вечернем сумраке силуэты прохожих, угрожающе порыкивает на них бальзамником. А когда те боязливо вжимаются в пыльные стены домов, чинно проходит мимо, виляя ржавым крупом.

– Дядька Бруг, а может, ну это всё? – Лих ерзает на заднем сиденье старушки «Вогельмир», и протертая обивка жалобно скрипит. – А то меня, ну, уже стыд берет от твоих «медовые волосы» и «глаза цвета сосновой канифоли». Ты там чего, девчачьих романов начитался? И что такое эта канифоль вообще?

– Твердая смола, дружище, – вздыхаю я, разворачивая самоходку на проспект Расовой Дружбы. «Вогельмир» скрежещет подбитой ногой, кашляет облачком черного дыма и неуклюже вписывается в поворот. – Она такая… между рыжим и карим.

– Дык и говорил бы: рыже-карие глаза! – Лих подпрыгивает, когда самоходка оступается на дорожной выбоине. – Вот заладил-то со своей канифолью…

– Потому что рыже-карий – это не то, балбес, – огрызаюсь я. – Канифоль – она где-то между, а не то и другое сразу.

– Ой, да иди ты. – Парень обиженно скрещивает руки на груди. – Тоже мне, художник выискался, в цветах он разбирается! Только вот проку от них никакого. Так лучше давай объявления расклеим? Типа «пропала женщина, такие-то волосы, такие-то глаза»…

– Ага, конечно, – фыркаю я, постучав пальцем по рычагу, – чтобы ее спугнуть? Единственное преимущество старины Бруга как раз в том и есть, что никто о нем не знает. Если спалюсь, она мигом на дно заляжет, дружище, и черта с два ты ее выкуришь, как Мякиша. Она, чтоб ты знал, ужасно хитрая. – Сжав папиросу между зубами, запаляю ее от раскаленной скважины бальзамника. «Прикуриватели семьи Левкой, – хвастается надпись, покрытая слоем копоти, – кури одной рукой!»

– Нам бы, дядя, закругляться пора. – Лих отмахивается от папиросного дыма. – Кибельпотт не будет ждать, когда ты со своими делами кончишь.

– Пса крев. – Я стряхиваю пепел на соседнее сиденье. – Уже пора, что ли?

– Ну да типа. – Лих с озабоченным видом разглядывает окурки, которыми усеян пол самоходки. – Ты же помнишь, куда нам?

– Как же,