Начерно - Е.Л. Зенгрим

Под подошвой теперь хлюпает вода, и кривые затюканные ивки склонились над ней, непрозрачной в тусклом свете луны. Тонкие прутики веток поникли к самой болотной глади, будто умирают от жажды, но не могут напиться.

Когда я оступаюсь, а под стопой ехидно хрустит кизляк, вода хлюпает уже и в башмаке. Сначала ощущение такое, будто опустил ногу в теплую ванночку – казалось бы, терпимо, даже приятно. Но стоит сделать шаг – и башмачная жижа приходит в движение, холодными слизняками сочится между пальцами.

Да, проходчик из меня наипаскуднейший. Бреду по-черепашьи, бранясь и проклиная все растения мира. А Лешко, этому маленькому везучему засранцу, всё нипочем. Ужаленным козленком тот скачет с кочки на кочку, и каждый его прыжок – новая насмешка над моей самоуверенностью. Иногда я молюсь в сердцах: «Поскользнись, шмякнись же!» – но шмякаюсь сам.

– Хватит с меня, малой, – цежу сквозь зубы, счищая грязь с фонаря. – Ты точно издеваешься. Теперь-ка Бруг будет проводником, а ты – рулевым.

– Как хочешь!

Он что, совсем не расстроился? Неправильный какой-то ребенок. Ничего, вот сейчас увидит, как я хорош, и соплями захлебнется от осознания своей бесполезности!

Мы меняемся местами, и я беру прежний курс. Ступаю опасливо – туда, где больше травы, а не жирной перегнойной каши. Методика моя неказиста: прощупать носком – переставить ногу – порадоваться, что в мире существует твердая земля. Затем повторить.

– Плевое дело! – хмыкаю я. – Да в толчке утонуть проще, чем здесь!

Это работает ровно до тех пор, пока я по колено не ухожу в трясину. С мерзостным таким сосущим звуком. Ну, хотя бы саквояж не промочил.

– Ты тоже не знал! – с бессильной злобой гляжу я на Лешко. – Сам бы провалился, пса крев!

Лешко только пожимает плечами и невесомой походкой перебегает ко мне.

– Травку-муравку видишь? – тыкает он в три листка у меня под носом. – Мамочка ее вахтой называет. Видишь вахту – дальше не ходи!

– И ты только сейчас это говоришь?! – Я пытаюсь высвободить башмак, но болото уже заявило на него права и всё глубже пропихивает в свою беззубую глотку.

– Сказал рулить, я и рулю! Провожает же про-вод-ник, – Лешко, верно, считает меня слабоумным, – а проводник теперь ты. Сам сказал!

Вдалеке слышится вой. Похоже на собаку, только очень большую и очень-очень тоскливую. Вой этот холодным ножичком проходит по хребту: собак здесь, думаю, отродясь не водилось.

Похоже плачет жалобница.

– Хочешь снова быть проводником?! Да пожалуйста! – Я отважно шаркаю ногами, но лягушка из меня выходит такая же, как из грязи молоко. – Только вытащи меня, пса крев!

Лешко протягивает мне мертвый ивовый стволик с таким довольным видом, что этой же палкой хочется его треснуть. Так и светится, поганец.

* * *

Через час я уже мечтал дать ногам отдых. Через два – отрубить их к чертям или по крайней мере перетянуть каким-нибудь жгутом, чтоб не чувствовать больше этого нытья в икрах. А мальчишке хоть бы хны, словно вообще не устает. Он, конечно, не тащит с собой саквояж, да и фонаря у него нет… Но это же просто ребенок, откуда столько энергии в этой человеческой личинке?

– Эй, малой, – я готов сдаться, – долго нам еще переть?

Вот бы разуться и проветрить скукожившиеся пятки. Щиплет так, словно кожа отслоилась и норовит найти другого хозяина.

– Немножко еще! – оглядывается Лешко. – Одна малюсенькая немножечка!

Хотелось бы верить, но как-то не получается. Впрочем, за всю дорогу я слопал столько цвейтопама, что не удивлюсь, окажись всё это путешествие бредовым сном. Забавно будет, если я на самом деле в Крайнем, валяюсь в каком-нибудь особенно вонючем углу, да еще и в обнимку с леперкой. Смертельно больной, но с добрым сердцем. А пятки обглодали шрюпы, оттого так и чешутся.

Я испытываю облегчение, когда наступаю на что-то твердое. Если поскрести башмаком по этой чудесной твердости, можно даже немного… почесаться, да, детка! Но радость быстро улетучивается, когда я понимаю, что всюду твердо. Сдерешь слой пухлого мха вперемешку с подстилкой – и увидишь гранитные плиты, выеденные кислым дождем.

– Какого черта, Лешко? – Я угрожающе машу фонарем. – Ты куда меня привел?

Мальчишка вздрагивает и резко оборачивает ко мне испуганные глазища.

– Туда, где мамочка живет…

– Да ну?! – рычу я от негодования. – А по-моему, это сраный Старый город!

Опустив фонарь у корней издохшего дерева без кроны, обломанного посередине, я сдираю с него слой коры. Она выжрана ковром лишайников и отходит легко, как плохо приклеенные обои… Потому что это совсем не кора. Какая-то зеленая слизь, что гаденько комкуется, если растереть между пальцами, и под ней – выщербленная колонна, бывшая когда-то идеально гладкой.

– Куда ты привел меня! – Это не вопрос, это требование. – Отвечай!

– Лешко послушный мальчик. – Вжав голову в плечи, он отступает спиной вперед. – Я просто не хочу расстраивать мамочку!

Мальчишка весь как-то сжимается, словно становится вполовину меньше. Я ускоряю шаг – и, к удивлению своему, замечаю, что его колотит дикий озноб.

– Иди сюда, быстро! – Я подхожу ближе, чтобы схватить его за плечо. – Тебе придется всё объяснить, паршивец.

– Да ну? – Он вдруг вскидывает голову, и я давлюсь упреками, которые хотел высказать. На пол-лица у мальчишки желтеет один-единственный глаз. Я тянусь к саквояжу – тут же, почти рефлекторно, – но не успеваю даже щелкнуть застежкой: Лешко подносит палец к губам. – Тс-с-с…

И тает в воздухе. Мгновенно, без чудес и превращений, как исчезает солнечный зайчик, стоит зашторить окна. Меня сразу окутывает кромешный мрак. Спасает только узкий серп луны, но светит он жалко. Я смотрю туда, где оставил фонарь, однако там лишь темнота. Вдруг слышится хруст битых стекол – и полумесяц на секунду выхватывает маленькое лысое нечто.

Вдалеке снова воет собака, зовет и плачет, да так, что впору пожалеть. Но собак здесь быть не может, и поэтому страшно вдвойне. Оттого, что это вовсе не пес. И оттого, что на жалобницу тоже не похоже.

Боковым зрением я замечаю свечение, холодное и ровное. Оно доносится с той стороны, куда меня вел Лешко, или как его теперь называть? Свечение исходит от пруда правильной четырехугольной формы, поросшего по углам куртинами белокрыльника. Вода в нем на удивление чистая; кристальная, я бы сказал. Наверное, сквозь нее можно увидеть облупившуюся мозаику пола, если б не то свечение.

– Чертовщина какая-то…

Повинуясь внезапному импульсу, я снимаю башмаки. Свежий мох приятно холодит сопревшие стопы. Я заношу одну ногу и