Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Ледяная, пса крев.

Меня пробирают мурашки, от кончиков пальцев ноги до темечка. Изо рта вот-вот повалит пар. Бассейн приходит в движение, бурлит колдовским варевом, и в самом центре темнеет мутное пятно. Что-то поднимается со дна, и та жалобно воющая собака уже не кажется мне такой страшной.

Я откатываюсь от плитчатого бортика и одним махом распахиваю саквояж. Сую руку внутрь, наматывая на предплечье Цепь. Теперь-то я буду готов! О-о-о, сейчас ты не застанешь Бруга врасплох, одноглазая падаль!

На поверхность воды вырываются большие белые пузыри, и из пены медленно растет неясный силуэт. Лешко, лишай-баба, шишига – плевать, переломаю тебя, как Невкусный упыря.

– Констансия?!

Широко разинув рот от удивления, я рассматриваю изящные изгибы ее тела. Крутые бедра, узкая талия, которую я столько раз сжимал в ладонях… Мед волос, стекающий по груди до живота, интригует, точно я впервые вижу ее без одежды. И эти до боли знакомые глаза цвета сосновой канифоли и гречишного меда, темные, бездонные, как этот бассейн, глаза моей женщины. Бывшей женщины.

– Давно не виделись, Брегель.

Я так скучал по этому голосу. Он чудится кротким, но есть в нем такой чарующий, тайный рокоток… Он не для всех, только для Бруга. И что-то внутри меня, злое, изгаженное препаратами и бессонными ночами, заводится заново, вибрацией отдаваясь в ребрах.

– Коста… Чтоб я сдох, Коста!

– Мы наконец-то встретились, а ты собрался умирать? – Она улыбается одними глазами. – Как прозаично. И так на тебя похоже… пан дикарь.

Мое черное сердце готово вырваться наружу – пролезть по горлу и вывихнуть челюсти, но выпрыгнуть навстречу беглой южачке. Ее душа необъятна, как эти гречишные глаза, и я всегда буду возвращаться за ней. Я счастлив. Впервые за столько лет по-настоящему счастлив, но всё же…

Не до конца.

– Ты не она. – Голова кружится. Эти слова просто самоубийственны. Какого черта ты сам себя душишь, Бруг?

– Как прискорбно… – Коста и отвечает совсем как Коста. Вернее, как чертова Констансия. – И что же меня выдало?

– Ничего. – Я сглатываю. – Всё идеально…

– Почти идеально. – Она убирает прядку медовых волос за ухо. – Но ты всегда был против моих маленьких милых обманов… Так чем я тебе не угодила? Не так оделась? – усмехается ядовито.

– Будь ты вправду моей южачкой… – Я делаю над собой усилие. – Бывшей южачкой. То смотрела бы с ненавистью и страхом. Как жертва на насильника.

– Не угадала, значит… – Она театрально вздыхает. – А я думала, людям нравятся счастливые концовки.

– Вот сейчас очень похоже, – скалюсь я. – Такая же эгоистичная сука, как моя Коста. С чувствами играешь, значит? Вы, нелюди, любите имитировать настоящие переживания, только вот выходит погано. Трудно, наверное, когда эмпатии у тебя не больше, чем у табуретки?

– Как тривиально! – Ну просто ее копия. – Давай, расскажи мне, что самообман – это плохо. Или про твою пресловутую прямоту. Все вы, таборяне, одинаковы. Саул, Михаль и, конечно, ты, Брегель, – последнее слово крюком впивается в мое сердце, – такие бесстрашные, прямолинейные! А стоит задеть вас за живое, сразу прячетесь в ракушку.

Она звонко хихикает, прикрыв ладонью гаденькую улыбочку.

– Хватит. – Я брякаю Цепью. – Покажись.

– Неудивительно, что девочка сбежала от тебя… – кривит она губы. – А ведь я просто хотела начать нашу встречу… с приятных воспоминаний.

Бассейн вдруг меркнет, как мой фонарь. Вся вода теперь поросла ряской, а бортики липкие от зеленой слизи, что так легко катается в комки. Лже-Констансия подмигивает напоследок и растворяется в сизой дымке. А когда та рассеивается, я вижу огромный живой шмат плоти. Покрытый водорослями и уродливыми пупырками, он надувается и опадает, как зоб жабы-переростка. Из туши торчит тонкий стебелек, а на нем – желтое глазное яблоко. Его по-козьи квадратный зрачок направлен точно на меня.

– Интерес. – Бесстрастный волнообразный голос звучит у меня в голове. – Так лучше?

На туше чудовищным червем извивается пасть, напоминающая толстый складчатый шланг. В такт пульсациям тела она то обнажает, то снова прячет крошечные острые зубки, которыми напичкана изнутри. Но твари, я уверен, пасть нужна вовсе не для разговоров.

– М-да, ты, конечно, та еще ублюдина, – заявляю прямо. – Зато честная.

– Удовлетворение, – соглашается тварь. – Готов продолжить беседу?

– Беседу? А как же подраться и помереть прямо здесь, чтобы мухи отложили яйца в наших трупах? Предупреждаю: во мне столько таблеток, что тебя ждет несварение.

– Смех. – Чудовище как-то по-своему выражает эмоции, объясняя их словами. – Мы не из тех, кто упивается насилием. К бессмысленному насилию склонны разве что упыри… И другие двуногие.

– Только ли? – фыркаю я. – Сомневаюсь, что гремлинова бригада просто заблудилась.

– Сожаление. – Глазной стебелек поникает. – Люди оказались непредсказуемы. Убивали Нас, только завидев. Бессмысленное насилие. Нам пришлось завести их в трясину… Скорбь.

– Ох уж это всё объясняющее «пришлось»! Да и кто эти «мы», о которых ты говоришь? Ты и Лешко? – Я смотрю по сторонам. – Куда он делся, кстати?

– Мы – это Мы.

Из пасти-отростка звучит утробный гуд. Я напряженно сглатываю, когда отовсюду ему вторят нестройные повизгивания. Вокруг, куда дотягивается сияние луны, желтеют огоньки. Как беспокойная масса светлячков, они копошатся и шуршат в болоте, окружив меня кольцом.

– Шрюпы, – приходит озарение. – Я-то думал, они не умнее крыс.

– Мы не умнее крыс, – подчеркивает чудовище. – Нам и правда не нужно многого, только созидать и собирать память о жизни других. Коллекционировать. Они – шрюпы, как ты говоришь, – Наши мужья, Наши сыновья, а Мы их мать и жена.

– Кажется, это называют инцестом. – Меня передергивает, когда я представляю шрюпову брачную ночь.

– Безразличие. Вам не понять Нашей природы и Наших мотивов. – Туша возбужденно ерзает, взмучивая заросший бассейн. – Но вы можете принять Нас, как Мы приняли бедного детеныша.

– Лешко? Приняли в желудки? Съели малого, сволочи.

– Разочарование, – булькает чудовище. – Детеныш заигрался, застрял в жидели. Мы пробовали его достать, но только умирали сами. Слишком нехорошее место. Он простоял в воде три ночи – нельзя даже согреть, накормить. Мы смогли только принять его, вместо холода и гангрены. Прочитать его голову и запомнить, каким он был. И научиться создавать его для других, читая их головы.

– Так он тоже видение?! – Не могу поверить.

– Согласие. Твоя голова слаба от лекарств, было просто показать тебе Лешко. Мы рады, что смогли поделиться памятью о нем.

– Как благородно! Ну-ну. – Мне трудно поверить в такое самопожертвование. – Утопила ты его, паскуда, как и бригаду.

– В тех людях было зло. А Лешко совсем другой. Невинный.

– Нет-нет-нет! – Я обвинительно тыкаю в тварину пальцем. – Врешь. Он же вытащил меня из