Начерно - Е.Л. Зенгрим

забудешь тут… – Я вдавливаю кнопку бардачка, приткнувшегося справа от рычагов, и он, как по команде, выплевывает ворох пустых картонных коробочек. На каждой крупными кричащими буквами отпечатано слово «Цвейтопам». – Черт! Лих, дружище, а ты не видел мою цеховую книжку?

– Ты мне ее сам отдал, когда пошел в ту дыру наводить справки. О своей «медоволосой» и «канифолеглазой», – ехидно смеется Лих, хлопнув себя по оттопыренному карману бриджей. – Кстати, дед же запретил тебе пить эти таблетки!

– А Бруг и не пьет. – Бардачок не захлопывается, как сильно им ни стучи. – Со вчерашнего дня. Да и, знаешь ли, по башке он сильно бьет. Так что теперь я Бруг-трезвенник. Никаких зависимостей, вредных привычек и всё такое.

Признаться, я и сам стал замечать за собой нездоровую тягу к желтым шайбочкам. Я глотал их чаще, чем пил воду или говорил «пса крев». Последней каплей стал обнищавший кошель, и когда я начал клянчить взаймы даже у Вилки, Строжка всерьез обеспокоился. С тех пор я не принимаю цвейтопам… Вернее, медленно иду к этому.

– Никаких зависимостей? Ну да! А дымлист, дядя? А спирт?

– Я же сказал «трезвенник», а не «святоша», – поправляю я, выплюнув окурок под ноги. – Или предложишь мне и воздухом теперь не дышать?

«Вогельмир» по-старушечьи крякает, сбавляя ход. Дойдя до масел-стоянки, она с сонной медлительностью, враскоряку пытается прошмыгнуть на незанятое место.

Наконец самоходка встает под деревянной вывеской, выполненной в виде большущих лихо закрученных усов. Накренившись набок, уперев сбитую ногу в бордюр, машина напоследок пыхает дымом и гасит фару. Брехливый рокот бальзамника сменяется остаточным повизгиванием несмазанных сочленений, и я отжимаю масел-рубильник.

– Курва, – Лих отмыкает заднюю дверцу и спрыгивает на землю, – и как тебя до сих пор констебли не остановили? Водишь ты погано, дядя. У тебя ж даже шоферской карточки нет!

– Плевать. – Я выкручиваю масел-рубильник и прячу под сиденье, чтоб никто не уволок «Вогельмир». – На кой черт мне карточка, если водить самоходки – призвание Бруга?

Вдруг со стороны соседнего шагохода доносится презрительное фырканье.

– Какое убожество. – Вилка ловко, словно акробат, перемахивает через дверцу стального зверя. Привалившись спиной к полированному боку своего «Карникеля» цвета оливки, она скептически осматривает меня и мою старушку. – А что, вы удивительно подходите друг другу! Что ты, что твоя тренога – уродские посудины, прогнившие изнутри настолько, что смотреть тошно. – Девчонка встряхивает головой, и инеистые волосы, собранные в высокий хвост, гладят борт «Карникеля». – Впрочем, твою треногу можно разобрать на детали. Хоть от кого-то из вас есть польза…

Сегодня Вилка одета во всё черное. Узкие штаны до самых щиколоток, мягкие туфли и блуза со скромным вырезом. На плечах у нее – дорожный плащ цвета мокрого камня.

– Я смотрю, ты успела соскучиться по Бругу за день. – Когда я переношу вес на подножку, «Вогельмир» пугающе раскачивается. – Могла бы просто чмокнуть в щеку, подруга!

Вилка показывает мне оскорбительный жест, а Лих спешит встать между нами. Он, видно, намеревался вытеснить повисшее напряжение громадиной своей личности, но получается так себе. В своих клетчатых бриджах и багровом жакете под неизменным винным плащом он похож на красногрудого зяблика.

– Эм… ну, э-э-э, как дела, сестра? – Он суетливо двигает руками: то упирает в бока, то скрещивает на груди, а затем просто прячет в карманы. – Все уже внутри типа? А ты чего тут?

– Наши уже внутри, да. Белые сволочи тоже. – Вилка бросает на меня взгляд исподлобья. «Помню каждый твой косяк», – как бы говорит он. – А я решила подождать здесь своего непутевого братца. Да и нет у меня желания смотреть, как Билхарт, это убожество, поливает грязью свинушей и вытирает ноги о тетю.

– Он вас провоцирует, подруга, – как бы невзначай отвечаю я, пересчитывая оставшиеся папиросы. – Ты слышала: ему нужен только повод.

– Думаешь, я не понимаю?! Я не дура! – шипит Вилка, теряя показное спокойствие. – Потому-то я не вогнала ему бельт меж глаз, а торчу здесь!

– Тихо ты, тихо! – шикает на нее Лих, озираясь по сторонам. – Не дай Хрем тебя услышат… Мы сейчас с дядькой Бругом внутрь пойдем. Ты с нами? Справишься?

– Не знаю, братишка. – Она пожимает плечами, глубоко вздохнув. – Лучше я здесь побуду, всё равно от меня там ничего не зависит. Да и Хорху надо дождаться: нечего ему мозолить глаза этим расистам.

– Если что, присоединяйся, – дружелюбно улыбаюсь я во все свои таборянские зубы. Ну, кроме сломанного клыка. – Выпьем по стаканчику, и всё наладится!

– Утопись, убожество, – отвечает она и сразу отворачивается, всем своим видом давая понять, что незаметное пятнышко на обшивке «Карникеля» для нее намного важнее.

Лих тянет меня за рукав куртки. Но прежде чем он затаскивает меня в корчму под усатой вывеской, я успеваю ощутить себя последним идиотом.

* * *

Полутень и теплые блики очага. Огромная рыбина на вертеле, капающая жиром; бычья голова на стене. Наигранный писк бабы-патронши, которую ущипнули за зад. Довольный гогот бородатого детины. В заведении так людно, что яблоку негде упасть. За низкими столиками теснятся работяги. Одетые в то же, во что и всегда, – рубахи и комбезы, поросшие заплатами, – они озорно рубятся в кости или в очередной раз поднимают кружки. У многих уже заплетаются языки, и порой чей-то длинный сбивчивый тост прерывают забористые проклятия с соседнего стола.

– Опять пара шестерок, жулье сраное… Кости, поди, шулерские! – доносится от мужиков.

– Хреновому игроку всегда кости не те.

– Ну да! Поди, свинчатку в костяшки залил, вот и гребешь гроши лопатой.

– А ты хлебало завали и играй. Чай, без портков остаться ссышь?

– Ах ты… Ну, держись. Ща раздену до жопы, жена за порог не пустит!

В проходах не протолкнуться от душной массы выпивох. Одни честно ждут очереди, чтобы промочить горло за стойкой, другие нетерпеливо высматривают свободные табуретки. А третьи, самого жалкого вида, облизывают зал вороватыми взглядами, надеясь выцепить недопитое пиво или забытый кошель на столе.

– Э, смотри, куда прешь! – раздается у самого уха, когда я пробираюсь к стойке. В нос бьет кислый запах рвоты. – Тут порядки имеются!

– Иди мамаше своей пожалуйся, – отвечаю я, толкнув грубияна плечом.

– Ну всё, сука, ты огребаешь…

Огрести я, однако, не успеваю. Позади слышится приятный свистящий звук – шорох стали по сафьяну ножен.

– Свали отсюда, дядя, – шипит Лих, вытащив Сираль на пядь. – Пока еще ноги целы.

Пьянчуга тут же растворяется в толпе, словно его и не существовало. А со стороны стойки нам уже машет мужчина в заляпанном фартуке. На сытом, упитанном лице его властвуют внушительные седые усы. Настолько внушительные, что все другие черты